Шрифт:
– Екатерина, ты?
– Ой, кто говорит?
– Гущин. Ты у себя?
Катя едва не споткнулась: где, на чем это записать… сам начальник управления розыска звонит ей!
– Нет, но я уже на КПП, Федор Матвеевич, а что…
– Ступай прямо сразу во внутренний двор и жди меня у моей машины. Едем.
– Туда? – Катя похолодела.
– Туда. Елистратов только что звонил.
– Федор Матвеевич, опять то же самое?
– Опять двадцать пять, я спускаюсь через минуту.
Грузный Гущин спустился бегом (!) по лестнице, отдуваясь, как морж.
– Вот, сколько мужиков у меня в управлении, – сказал он уже в машине. – Сколько спецов, а обсуждать это чертово дело могу только с тобой… это ж надо…
– Это потому что я отлично понимаю, что это дело не совсем… то есть совсем не такое, как другие. Федор Матвеевич, что там? – Катя сразу же забыла про все на свете.
– Труп… как я и предполагал.
– И где?
– Там, где иголки продают, в отделе «Тысяча мелочей».
Больше вопросов Катя по дороге не задавала, видела – старику Гущину сейчас не до нее.
От слепящего солнца хотелось закрыть глаза. Водитель опустил «козырьки» в салоне.
Замоскворецкий универмаг снова оцепила милиция и закрыла для покупателей.
Часы на первом этаже молчали. И эта странная давящая тишина при том, что первый этаж был полон персонала и сотрудников МУРа, легла на сердце Кати тяжким камнем.
Здесь что-то не то… Во всем этом чертовом деле что-то изначально не то…
– Кто на этот раз? – спросил Гущин Елистратова, встретившего их на первом этаже.
– Уборщица. Гюльнар Садыкова. Она… наверху, на третьем… Эксперты и патологоанатом уже все там.
Полковник Елистратов взмок от пота. И не только жара стала тому причиной.
Катя держалась позади Гущина. Место уже, кажется, знакомое, привычное – все эти этажи, она исходила их и знает, где что продается, где что висит. Но одновременно словно видит все это впервые. И лица продавщиц… серые, как ткань их щегольской униформы.
– Кто тело обнаружил? – спросил Гущин.
– Там мои сейчас их всех допрашивают, пойдем взглянем сначала, ты опять же должен все это сам увидеть.
Увидеть…
Ужаснуться…
Не забыть…
Долго, долго помнить…
Уборщица лежала возле прилавка, раскинув тонкие смуглые руки. Черные волосы ее разметались по полу, глаза вылезли из орбит, кончик языка прикушен в муке удушья.
В лоб, щеки, в губы и в подбородок кто-то воткнул десятки острых булавок, образовавших на искаженном смертью лице причудливый жуткий узор.
– Осторожнее, – бросил Кате эксперт и за край поднял с пола маленькую картонную коробку.
Коробку из-под немецких булавок, разорванную пополам.
Гущин молча смотрел на тело, потом оглянулся по сторонам – отдел «Тысяча мелочей».
И Катя поняла, что он ищет.
– Федор Матвеевич, тут нет зеркал, нет примерочных.
– В мужском отделе есть, давай смотреть.
Он прошел в соседний отдел, отодвигая шторы кабинок, Катя следовала за ним по пятам.
Одна примерочная, вторая, третья, четвертая… К чему их столько, когда здесь пусто, когда тут никто ничего не покупает, все лишь умирают тут…
– Нет. Ничего нет. Никаких посланий, – Гущин смотрел в последнее зеркало последней по счету примерочной.
– Может, оттого, что у него в этот раз не оказалось губной помады? – тихо сказала Катя.
– Или не считает нужным повторяться.
– С ней… с уборщицей, все точно так же, как и тогда? Вы про булавки не говорили.
Гущин ослабил галстук.
– Иногда помнишь и знаешь, но не веришь до конца, что это было, – ответил он. – И что это повторится, придет, догонит тебя… догонит… С ней все точно так же, как и тогда. В тот раз там тоже была уйма иголок – эксперты, как мне рассказывали, потом на вскрытии их удалять замучились.
– Но все же кое-что по-другому, как я успела заметить, – сказала Катя.
Он посмотрел на нее вопросительно.
– Отдел «Тысяча мелочей» сейчас в другом месте, – Катя показала наверх. – Сами же говорили, что тогда он располагался на четвертом этаже.
Глава 33
НА ПРИРОДЕ
Солнце ужалило, как оса. Феликс Комаровский прикрыл ладонью враз обгоревшую кожу на шее. Отчего это его кожа такая нежная – чуть что, сразу на ней все высыпает – волдыри, прыщи, крапивница? Кто это сказал, кажется, незабвенная Искра… дряхлая Кассандра: «Это все дурная кровь».