Иркебай вцепился в бороду врага и потянул к себе, пытаясь вырваться из его цепких рук. Но тот намертво вцепился в его горло и тянул за собой под лед. Наконец Иркебаю удалось сильным ударом пальцев в глаз ослабить хватку противника и вынырнуть из воды, глотнуть хоть малую толику воздуха и крикнуть:

— Помогите!

Его воины уже стояли наготове возле полыньи и тут же ухватили Иркебая за плечи, потянули сеть, в которой запутались оба противника, и извлекли на лед сперва одного, а потом и прочно державшегося за него башлыка Алтаная.

— Не убивайте его, — остановил Иркебай, увидев, что над головой степняка уже занесли саблю, — он храбрый воин, и я сохраняю ему жизнь.

— Я не привык благодарить за дарованную мне жизнь, — выплевывая воду изо рта и тяжело кашляя, ответил Алтанай, — но я поступил бы так же, случись такое с любым из вас.

— Буду надеяться, — махнул Иркебай рукой и заковылял, оставляя на льду мокрые следы меховых сапог, к берегу, где его воины уже разводили костер.

Кучум видел сверху, как гибли один за другим лучшие его воины, и злость, словно пар в закрытом котле, скапливалась внутри него. Горечь поражения и была тем огнем, что способен довести до исступления любого человека, привыкшего к победам и верящего в свою звезду и непогрешимость. Он в бессильной злобе колотил изо всех сил сжатым кулаком по обледеневшим бревнам крепостных стен и лишь чуть успокоился, когда ему доложили, что сибирцев оттеснили от опушки леса и подожгли близстоящие деревья.

— Далеко в лес не соваться, — передал он гонцу и повернулся к стоящему рядом Караче.

— Зимой лес плохо горит, за крепость нечего бояться, — тот словно угадал мысли хана и продолжал: — Надо в улусы за подмогой посылать.

— Без тебя не знаю, — сверкнул глазами Кучум, — а пройдут ли гонцы?

— Ночью отправим старого Ата-Бекира. Эта лиса с закрытыми глазами везде проскользнет. В крайнем случае приврет что-нибудь, коль схватят.

— Да и схватят, так не велика потеря, — сплюнул под ноги Кучум.

Наполненные смолой еловые ветки вспыхивали яркими факелами, и пламя перебрасывалось на соседнюю крону. Но стволы огню не поддавались, и вскоре лишь едкий дым вился клубами, направляемый ветром в крепость, заставляя людей кашлять, тереть покрасневшие от дыма глаза.

Захлебнулась и атака сибирцев, которые отошли в глубь леса на безопасное от пожара расстояние, укрывшись за глубоким оврагом, куда огонь не мог перекинуться. Едигир был доволен исходом боя.

— Ночью надо отправить охотников, чтоб забрали оружие и сняли кольчуги с убитых, — говорил он Качи-Гирею и Умар-беку, сидящим возле него у ярко пылающего костра.

— Ночью можно и в крепость прорваться, — высказал смелое предположение Умар-бек.

— Нет, многих положим, а чего добьемся? Возьмем их измором. Сколько у нас убитых?

— У меня лишь трое легко ранены, — сообщил один. Другой кивнул головой, подтверждая, что и среди его людей обошлось без потерь.

— Вот и ладно, — потер ладони Едигир, — так и воевать надо. Пусть воины шалаши ставят и греются по очереди. Направьте побольше народа, чтоб валили деревья. Будем засеки на дорогах делать. Не выпустим их из этой ловушки ни одного. Я это им обещаю! — потряс он кулаком в сторону крепости.

К ним подошла, мягко ступая по неглубокому снегу, Зайла-Сузге и, стряхнув снег с шапки Едигира, наклонилась к нему, прошептала так, чтоб не слышали остальные мужчины:

— Когда за сыном поедем?

— Подожди малость, — смущаясь своих беков, Едигир отодвинул ее рукой, — столько ждали и еще подождем.

— Тогда отпусти меня одну, — не сдавалась она.

— Нет, — хан был неумолим, — сейчас они всполошатся, как блохи на обгорелой шкуре, и начнут рыскать по округе. Не искушай судьбу…

— Иркебай идет! — раздался крик дозорного.

Тот, успевший уже обсушиться, медленно подходил к костру, а за ним четверо воинов вели со связанными сзади руками пленного Алтаная. Лицо у ханского башлыка было бледно от потери крови, и он с трудом шел, стараясь не упасть на глазах врагов. Смерти он не боялся, ведь всю сознательную жизнь и ходил и спал с ней в обнимку. Раз пришло время, значит, так тому и быть. Единственное, о чем жалел, что не погулял вволю и умрет не в родном ауле, где лежат все мужчины его рода.

И Едигир и Зайла-Сузге узнали старого башлыка, и каждый воспринял его пленение по-своему: Едигир с радостью, что ближайший сподвижник его главного врага находится у него в руках; Зайла с грустью подумала, что так же связанного могли привести к этому костру и ее брата, а выбирать меж двух любимых ею мужчин не так-то легко.

"Зачем эта война мужчинам? — подумалось ей. — Неужели когда-то люди начнут жить без убийств и не будет страданий?"

…Когда Кучуму доложили, что Алтанай или погиб в подготовленной коварными сибирцами ловушке на реке, или взят в плен, то он в бессилии с ожесточением заскрежетал зубами.