Альфред отправил возмущенное послание Гутруму, утверждая, что теперь он вправе убить датских заложников, и Гутрум послал ему в подарок золото и два захваченных Евангелия, присовокупив покаянное письмо, в котором утверждал, что два напавших на Синуит корабля не принадлежали к его войску, но были пиратами, прибывшими из-за моря.

Альфред поверил ему, поэтому заложники уцелели и мир восторжествовал, но король объявил, что Свейна надлежит предать проклятию во всех церквях Уэссекса. Датскому вождю суждено было быть вечно проклятым, его воины должны были гореть в адском огне, а его дети и дети его детей — носить печать Каина.

Я спросил священника, что это за печать, и тот объяснил, что Каин был сыном Адама и Евы и самым первым убийцей на Земле. Но священник и сам не знал, какой именно знак этот самый Каин носил. Он думал, что Бог наверняка узнал бы эту печать.

Итак, два корабля Свейна уплыли прочь, оставив на уэссекском берегу столб дыма, а я об этих кровавых событиях даже не подозревал. Впоследствии, разумеется, мне стало обо всем известно, но тогда — тогда я просто возвращался домой.

Мы шли медленно, находя каждую ночь убежище на берегу, повторяя тот путь, который привел нас на грязный холм к поселению Передура, и так, под летним солнцем и дождем, мы наконец вернулись в Уиск.

Теперь «Хеахенгель» был на плаву, его мачту уже поставили, а стало быть, Леофрик мог забрать его и отвезти обратно. Тут, в Гемптоне, «Огненного дракона» больше не существовало, он вновь превратился в «Эфтвирд». Мы разделили добычу, и, хотя большая часть досталась нам с Леофриком, абсолютно вся команда разбогатела.

Я отправился вместе с Хэстеном и Исеулт в Окстон, где Милдрит встретила меня со слезами облегчения, потому что боялась, что я погиб. Я сказал жене, что мы патрулировали побережье (это было, в общем-то, правдой) и захватили датский корабль, полный сокровищ. Я высыпал на пол монеты и золотые слитки и отдал ей браслет из янтаря и ожерелье из гагата. Эти подарки отвлекли ее внимание от Исеулт, которая наблюдала за моей женой большими черными глазами; если Милдрит и заметила драгоценности на бриттской девушке, то ничего не сказала.

Мы вернулись как раз к жатве, но урожай в тот год оказался скромным, так как лето выдалось дождливым. Рожь была покрыта черным налетом, а значит, ее нельзя будет даже скормить животным, хотя солома была достаточно хороша, чтобы перекрыть крышу дома, который я построил. Я всегда испытывал истинное наслаждение, строя что-нибудь, а этот дом возвел из смешанных вместе глины, гравия и соломы — из этого материала получались толстые стены.

Я смастерил балки из дуба; дубовые стропила держали высокую длинную крышу, которая стала казаться золотой, как только солому уложили на место. Стены покрасили разведенной в воде известью, и один из местных мастеров влил туда кровь быка, чтобы стены приобрели цвет летнего неба на закате.

Огромная дверь смотрела на восток, на Уиск, и я заплатил мастеру из Эксанкестера, чтобы тот вырезал на дверных косяках и перемычках корчащихся волков, потому что на знамени Беббанбурга, моем знамени, красовалась волчья голова. Милдрит хотела, чтобы на дверях вырезали святых, но вместо них получила волков.

Я хорошо заплатил строителям, и, когда слух об этом распространился по округе и люди поняли, что у меня есть серебро, другие местные жители тоже пришли к нам в поисках работы. Хотя они явились строить мой дом, я взял только тех, кто имел опыт сражений, и снабдил их заступами, топорами, теслами, а также оружием и щитами.

— Ты набираешь армию! — обвинила меня Милдрит.

Радость моей жены по поводу того, что я вернулся домой, быстро испарилась, когда стало очевидно, что я и сейчас не более христианин, чем был тогда, когда оставил ее.

— Семнадцать человек — это, по-твоему, армия?

— У нас мир! — сказала Милдрит.

Она искренне верила в мир, потому что о нем читали проповеди священники, а священники говорили только то, что им велели говорить епископы, которые, в свою очередь, получали приказы от Альфреда. Однажды в нашем доме нашел прибежище странствующий священник, который настойчиво уверял, что война с датчанами окончена.

— Датчане все еще стоят у наших границ, — заметил я.

— Бог умиротворит их сердца, — настаивал священник.

Он рассказал мне, что Бог умертвил братьев Лотброксонов — Уббу, Ивара и Хальфдана, а остальные датчане были так потрясены их смертью, что больше никогда не осмелятся сражаться с христианами.

— Это правда, мой господин, — пылко сказал священник, — я слышал об этом на проповеди в Сиппанхамме, и там был сам король, который благодарил за это Бога. Мы должны перековать наши мечи на орала, а из копий сделать серпы.