Огни пожаров уже гасли, прибитые дождем или потушенные датчанами, которые сейчас обыскивали дома и церкви. Я держался самых узких переулков, бесшумно шагая мимо кузни, мимо лавки кожевенника, мимо места, где продавали горшки. Наши сапоги похрустывали по глиняным черепкам.

Какого-то молодого датчанина тошнило у входа в переулок; он сказал мне, что Гутрум находится в королевской резиденции и что ночью там будет пир. Потом он выпрямился, задыхаясь. Парню было слишком плохо, чтобы его заинтересовала красота Исеулт.

Повсюду в домах причитали и всхлипывали женщины, и это злило Леофрика, но я велел ему помалкивать. Мы вдвоем не могли освободить Сиппанхамм, да и к тому же война есть война: если бы мир вдруг перевернулся вверх тормашками и армия восточных саксов взяла какой-нибудь датский город, из домов неслись бы точно такие же звуки. Однако, услышав это мое замечание, Леофрик угрюмо сказал:

— Альфред бы такого не позволил.

— Можно подумать, что воинов его запрет остановил бы, — ответил я. — Ты и сам, между прочим, творил подобное.

Я хотел разузнать новости, но никто из датчан на улице уже не вязал лыка. Они пришли из Глевекестра, выступив задолго до рассвета, взяли Сиппанхамм и теперь жаждали получить все развлечения, какие только есть в городе. Большая церковь сгорела, но люди рыскали среди дымящихся углей, выискивая серебро. Нам больше некуда было пойти, поэтому мы взобрались на холм, к таверне «Коростель», где обычно пили, и нашли там Энфлэд, рыжеволосую шлюху, которую удерживали на столе два молодых датчанина, в то время как трое других — всем им было от силы лет семнадцать-восемнадцать — по очереди насиловали ее. Еще около дюжины датчан достаточно мирно выпивали рядом, не обращая внимания на происходящее.

— Если ты тоже хочешь ее, — сказал мне один из молодых людей, — тебе придется подождать.

— Я хочу получить ее немедленно, — ответил я.

— Тогда можешь прыгнуть в нужник, — заявил он.

Я посмотрел на датчанина повнимательней: пьяный, с редкой бороденкой и какими-то безумными глазами.

— Можешь прыгнуть в нужник, — повторил он. Ему явно понравилась собственная острота, потом показал на Исеулт: — А когда ты утонешь, я ее заберу.

Я ударил наглеца, сломав нос и забрызгав его лицо кровью, а когда он задохнулся, сильно пнул его промеж ног.

Датчанин упал, скуля, а я ударил второго в живот, в то время как Леофрик выплеснул накопившуюся за целый день злость, неистово набросившись на третьего. Те двое, что держали Энфлэд, повернулись к нам, и один из них завизжал, когда женщина схватила его за волосы и вонзила ногти ему в глаза.

Противник Леофрика уже лежал на полу, и мой друг наступил парню на горло, а я бил своего до тех пор, пока не загнал его к двери, а потом ударил еще одного по ребрам, а третьему сломал челюсть. После чего вернулся к типу, грозившему изнасиловать Исеулт, вырвал серебряное кольцо у него из уха, снял другое с руки и забрал его позвякивающий монетами кошелек. Я высыпал серебро на колени Энфлэд, пару раз пнул стонущего датчанина между ног и выволок его на улицу.

— Иди и прыгни в нужник, — сказал я ему и захлопнул дверь.

Остальные датчане, все еще выпивавшие в дальнем конце таверны, с интересом наблюдали за дракой и теперь насмешливо поаплодировали нам.

— Ублюдки, — сказала Энфлэд, явно имея в виду тех, кого мы прогнали. — У меня все адски болит. Что вы двое тут делаете?

— Имей в виду, что они считают нас датчанами, — шепнул я.

— Мы очень голодные, — заявил Леофрик.

— Эти почти все забрали, — сказала Энфлэд, мотнув головой в сторону компании за столом. — Но может, что-нибудь осталось в кладовой.

Она завязала пояс платья и сказала:

— Эдвулф мертв.

Эдвулф был хозяином таверны.

— И спасибо, что помогли мне, вы, бесхребетные ублюдки! — Это она прокричала датчанам, которые не поняли ее и только посмеялись.

Потом Энфлэд хотела пойти в кладовую, чтобы поискать для нас еды, но один из мужчин поднял руку, чтобы ее остановить.

— Куда ты? — спросил он по-датски.

— Женщина идет по своим делам, — вмешался я.

— Я хочу эля, — ответил он. — А ты кто такой?

— Я тот, кто перережет тебе горло, если ты помешаешь ей принести нам еды.

— Тише, тише! — сказал человек постарше и, нахмурившись, посмотрел на меня. — Я тебя знаю?

— Я был с Гутрумом в Редингуме, — сказал я, — и у Верхама.

— Ну-ну. На этот раз ему повезло больше, а?

— Это верно, — согласился я.

Он указал на Исеулт:

— Твоя?

— Не продается.

— Я просто спросил, друг, просто спросил.

Энфлэд тем временем принесла черствый хлеб, бекон, сморщенные яблоки и твердый, как камень, сыр, в котором извивались красные черви. Датчанин постарше поставил на наш стол горшок эля, очевидно, в качестве мирного подношения, и, поговорив с ним, я немного узнал о том, что происходит.