На верхней площадке стояла, поджидая меня, черная фигура, с бледного лица-черепа за мной пристально следили ввалившиеся глаза. Я оглянулась в поисках бесстрастного Фриса, но он уже прошел в глубь холла и скрылся в одном из каменных коридоров.

Я осталась наедине с миссис Дэнверс. Я поднималась навстречу ей по огромной лестнице, а она ждала, неподвижная, руки сложены на груди, глаза прикованы к моему лицу. Я призвала на помощь улыбку, на которую она не ответила, и я ее не виню, для улыбки не было никаких оснований, это была глупая улыбка, слишком сияющая и искусственная.

— Надеюсь, я вас не задержала?

— Вы хозяйка своего времени, мадам, — ответила она, — мое дело исполнять ваши приказания. — Пройдя под сводом галереи, она двинулась по широкому, покрытому ковром коридору. В его конце мы повернули налево, опустились на один марш по узкой лестнице, вновь поднялись по такой же точно лестнице к дубовой двери. Миссис Дэнверс распахнула эту дверь и, отступая в сторону, пропустила меня вперед. Я очутилась в небольшой приемной или будуаре, где стояли диван, кресла и письменный стол, следом шла просторная спальня с двумя кроватями и широкими окнами, а за ней — ванная комната. Я сразу же подошла к окну и выглянула наружу. Внизу простирался розарий, а за розарием до самого леса поднимался крутой травянистый склон.

— Значит, отсюда не видно море, — сказала я, оборачиваясь к миссис Дэнверс.

— Из этого крыла не видно, — ответила она, — и не слышно. Даже не догадаешься, что море так близко… в этом крыле.

Было что-то странное в том, как она это сказала, точно за ее словами что-то крылось, она так подчеркивала «это крыло, в этом крыле», будто хотела намекнуть, что покои, где мы находились, чем-то уступают всем прочим.

— Жалко, — сказала я, — я люблю море.

Она ничего не ответила, лишь продолжала пристально смотреть на меня, сложив руки на груди.

— Как бы то ни было, это прелестная комната, я уверена, мне здесь будет удобно. Я поняла, что ее специально отремонтировали к нашему приезду.

— Да, — сказала она.

— А какая она была раньше? — спросила я.

— Здесь были сиреневые обои и другие портьеры; мистер де Уинтер считал, что она немного мрачная. Ею редко пользовались: разве что помещали время от времени гостей. Но мистер де Уинтер специально распорядился в письме, чтобы для вас приготовили эту комнату.

— Значит, раньше она не была спальней мистера де Уинтера? — сказала я.

— Нет, мадам, он никогда не пользовался комнатами в этом крыле.

— О, — сказала я, — он мне этого не говорил, — и, подойдя к туалетному столику, я принялась расчесывать волосы.

Мои вещи уже были распакованы, и гребень и щетки лежали на подносе. Я была рада, что Максим подарил мне набор щеток, и они теперь разложены на туалетном столике. Они были новые, дорогие, я могла не стыдиться за них перед миссис Дэнверс.

— Элис распаковала ваши чемоданы и будет вам прислуживать до приезда вашей горничной, — сказала миссис Дэнверс.

Я снова улыбнулась ей и положила щетку на столик.

— У меня нет горничной, — запинаясь, сказала я. — Я уверена, что Элис вполне мне подойдет.

У нее появилось то же выражение, что во время нашей первой встречи, когда я так неловко уронила перчатки на пол.

— Боюсь, это вас не устроит, разве временно, — сказала она, — принято, чтобы дама, занимающая ваше положение, имела личную горничную.

Я покраснела и снова взяла щетку. Я прекрасно поняла ядовитый намек, крывшийся в ее словах.

— Если вы сочтете это необходимым, может быть, вы возьмете это на себя, — сказала я, избегая ее взгляда, — найдите какую-нибудь молоденькую девушку, которая хочет пройти обучение.

— Как вам будет угодно, — сказала она, — мое дело исполнять.

Наступило молчание. Я хотела бы, чтобы она ушла. Я не понимала, почему она продолжает стоять, сложа руки на черном платье и не сводя с меня глаз.

— Вы, верно, живете в Мэндерли уже много лет, — сказала я, делая еще одну попытку, — дольше, чем все остальные.

— Меньше, чем Фрис, — сказала она; и я подумала, какой у нее безжизненный голос и какой холодный, как рука, когда я держала ее утром в своей. — Фрис был здесь еще при жизни старого господина, когда мистер де Уинтер был ребенком.

— Понятно, — сказала я, — а вы появились позже.

— Да, позже.

Я опять взглянула на нее и опять встретила ее глаза, темные, мрачные на мертвенно-бледном лице, рождающие во мне, непонятно почему, странную тревогу, предчувствие чего-то дурного. Я попыталась улыбнуться и не смогла, меня приковывали эти потухшие глаза, в которых не было даже искорки симпатии ко мне.