Профессора Темпл замещала Сусанна Аппельбаум из Тель-Авивского университета, читавшая лекции по когнитивной психологии. Она была легонькая, как птичка, в своем красно-синем платье и со щебечущим голосом под стать. Она нервничала на публике и начала неловко. Отношение к ней аудитории, видимо единодушной во всех вопросах, было двойственным и подозрительным. Тут имелись свои «за» и свои «против». С одной стороны, женщина, она была слабый гегемон, а из-за своей неуверенности – тем более слабый. (Биэрд подумал, что, кажется, осваивается с этим термином.) Кроме того, через несколько минут стало ясно, что она все-таки возражает Биэрду. С другой стороны, она была еврейка, израильтянка, то есть принадлежала к угнетателям палестинцев. Возможно, была сионисткой, возможно, когда-то служила в армии. По ходу ее речи враждебность зала росла. Публика была постмодернистская, с антеннами, чутко улавливавшими колебания идеологической линии. Если ей говорили не то и не те, сердце ее обращалось в камень. Дама из Тель-Авива откровенно признала реакционность своей позиции, поскольку разделяла с Биэрдом многие исходные допущения. Она была объективисткой, то есть полагала, что мир существует независимо от языка, который его описывает, она одобряла редукционистский анализ, она была эмпириком и с гордостью объявила себя «рационалистом в традиции Просвещения», что, как почувствовал Биэрд по растущему недовольству в рядах, попахивало уже регрессией, если не прямо гегемонизмом. От биологического когнитивного отличия полов никуда не деться, настаивала она, но мы должны основываться только на эмпирических данных. Есть человеческая природа, и у нее есть эволюционная история. Мы не рождаемся в виде tabula rasa [12] . К тому времени, когда она закончила вступительную часть, ей уже было трудно удержать внимание публики.

Она перешла к возражениям против доводов Биэрда, но теперь ее мало кто слушал. Ей известны все эти исследования и много других. Некоторые выполнены ею самой. Вся литература свидетельствует: нет существенной разницы в познавательных способностях, которая давала бы мужчинам преимущество в математике и физике. Различия между мальчиками и девочками, мужчинами и женщинами выявляются только в сложных тестах, когда испытуемым предлагается несколько путей к решению: мужчины и женщины выбирают разные. Выбор между людьми и вещами – миф, основанный на искаженной трактовке некорректно поставленных, но часто цитируемых экспериментов. О социальных же факторах, напротив, исследования свидетельствуют красноречиво: восприятия и ожидания играют гораздо большую роль, нежели объективно измеряемые различия между мужчинами и женщинами. Это должно было бы понравиться слушателям, но они уже потеряли нить и пропустили мимо ушей ее рассказ об экспериментах, где младенцам произвольно давали мужские и женские имена и взрослым предлагали оценить их поведение. Или родителей просили предсказать, насколько успешно справятся их дети с определенной задачей. Или преподавателям и ученым предлагали оценить мнимых кандидатов, мужчин и женщин одинаковой квалификации. Это, сказала она, статистически значимые данные, и они свидетельствуют о том, что восприятие пола в громадной степени определяет познавательные установки. И существуют хорошо исследованные самовоспроизводящиеся петли: люди желают поступить на работу в отдел, где работают «такие же, как они» и где они с большей вероятностью добьются успеха.

Когда Аппельбаум перешла к заключению, Биэрду казалось, что слушает он один. Статистика явно не входила в круг интересов постмодерна, так же как исторические примеры. Аппельбаум сослалась на биографию Фанни Мендельсон, обладавшей, по общему мнению, исключительным музыкальным талантом, не меньшим, чем у ее брата Феликса. Как известно, отец объяснил ей в письме, что музыка будет профессией брата, а для нее – лишь украшением, для воскресных вечеров. Сто лет назад приводилось много «научных» причин, почему женщины не могут быть врачами. И сегодня распространена тенденция подсознательно и ненамеренно понимать и оценивать мальчиков и девочек, мужчин и женщин по-разному. Эмпирические исследования показали, что с колыбели до поступления на первую работу, по всей дуге развития культурные факторы играют несравненно более важную роль, чем биология. Ясно, почему так мало женщин в физике.

Аплодисментами ее не наградили. Но все были рады, что она закончила. Через десять минут собрание закрылось. Биэрд сразу направился к выходу с чувством, что приговор отсрочен. Кто-то сказал бы, что его взгрели, кто-то – что он победил. Пойди пойми. В конце концов, он физик, а не когнитивный психолог. Но что приятно, здесь, в Институте современного искусства, его ненавидели не больше, чем тогда, вначале. Эти люди не пойдут на поводу у израильтянки. Не очень-то красиво с их стороны, но что поделаешь. А он не посрамлен, он уцелел. Когда он шел по коридору, перед ним расступались – с неприязнью, конечно, но через считаные секунды он был уже у двери на Мэлл и вышел на яркое солнце к маленькой толпе встречающих – трем десяткам голосистых демонстрантов с плакатами: «Евгенике – нет!», «Долой профессора-наци!», дюжине репортеров, в большинстве с камерами, и четырем представителям лондонской полиции.

Может быть, все обернулось бы не так скверно, если бы он вышел с диспута не таким веселым и задорным. Среди протестующих было пять-шесть пожилых женщин. Одна из них высунулась из-за полицейского, достала из бумажного пакета помидор и бросила в Биэрда. Она стояла в пяти шагах, Биэрд не успел уклониться. Гнилые помидоры – городская классика. Этот, хотя и мягкий, выглядел вполне съедобным. Он шлепнулся ему на лацкан, задержался на мгновение. А когда упал, Биэрд поймал его на ладонь и сразу рефлекторным движением кинул обратно – игриво, как объяснял он потом, без гнева и злобы. Иначе зачем бросал бы снизу? Помидор, уже лопнувший, угодил ей в лицо, справа от носа. Со странным звуком, жалобным музыкальным гудком, женщина, примерно сверстница Биэрда и почти такая же полная, поднесла ладони к лицу, несколько задержав и размазав помидор по щеке, и одновременно опустилась на колени.

В цвете фотография смотрелась эффектно. Снимок был сделан из-за спины Биэрда: он громоздился над припавшей к земле женщиной, жертвой кровавого нападения. В Германии фото появилось на обложке журнала под шапкой: «Профессор “неонацист” набросился на демонстрантку». На заднем плане довольно четко виден был соответствующий плакат. Другой снимок, сделанный из-за головы несчастной и тоже широко разошедшийся, запечатлел бездушную улыбку профессора. Биэрд не мог удержаться, ему в самом деле было смешно. Помидор был таким мягким, бросок таким слабым, реакция женщины настолько комически преувеличенной, полицейский так заботливо склонился над ней, другой так встревоженно вызывал по рации «скорую помощь». Уличный театр. Женщина-полицейский тронула Биэрда за руку и невыразительным голосом сказала, что арестует его за нападение. Вторая стала рядом и притиснулась к нему плечом, давая понять, что сопротивление бесполезно. Под добродушные выкрики демонстрантов на запястьях его сомкнулись наручники, согретые теплом молодого женского тела. Несколько фотографов пятились перед ним, когда его вели к патрульной машине. Машина тронулась, и они с громким топотом побежали рядом, снимая Биэрда, сидящего сзади в криминальном сумраке.

Машина проехала мимо Национальной портретной галереи, потом на Чаринг-Кросс-роуд и остановилась у книжного магазина «Фойлз». Сидевшая рядом с Биэрдом сняла с него наручники, а та, что за рулем, обернулась и сказала:

– Сэр, вы можете идти.

– Я думал, вы предъявите мне обвинение.

– Просто увезли вас с места происшествия, где могли возникнуть беспорядки. Ради вашей безопасности.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны надеть на меня наручники перед журналистами.

– Вы очень любезны, сэр. Просто делаем свою работу. Но все равно, спасибо, сэр.

Ему открыли дверь, и он стоял на тротуаре, раздумывая, не надо ли ему купить какую-нибудь книгу. Оказалось, не надо. Он пошел домой, лег в ванну с осадочными горизонтами на стенках и лежал, созерцая сквозь пар архипелаг своей расчлененной персоны – выпуклое пузо, конец пениса, разнокалиберные пальцы ног, – продолговато высунувшийся из серого мыльного моря. Он сказал себе, что дела иногда обстоят не так плохо, как кажется. Это было верно. Но иногда они обстоят хуже: угасавший, казалось, скандал раздували.