Короче, он был ненадежным родителем и любовником, не способным ни по-настоящему привязаться к семье, ни пристойно ее оставить. Он по привычке цеплялся за юношеское представление о свободе, что было несколько странно для почти шестидесятидвухлетнего мужчины. По возвращении в Лондон он нередко обосновывался в своей квартире на Дорсет-сквер, по крайней мере на два-три дня, пока удручающая грязь и разные бытовые неисправности не вынуждали его покинуть помещение. В кухне, на стыке стен и потолка, разрослась желто-серая грибковая плесень. Водосток за окном, теоретически принадлежавший верхнему соседу, давно треснул, и дождевая вода просачивалась сквозь кирпичную кладку. Но Биэрд не хотел разбираться с воинственным глуховатым соседом, как и не хотел затевать долбежку стен и штукатурные работы, весь этот шум-гам и вторжение в его частную жизнь. В прихожей постоянно не горел свет, как бы часто он ни менял лампочку. Стоило ему щелкнуть выключателем, как лампочка перегорала. В ванной давно не шла холодная вода. Чтобы побриться, он тоненькой струйкой пускал горячую воду и наловчился заканчивать процедуру, прежде чем она становилась обжигающей. А чтобы принять ванну, надо было наполнить ее горячей водой и час с лишним ждать, пока она остынет. Эти и другие мелкие проблемы требовали серьезного внимания, поэтому он предпочитал импровизировать. Дождевые капли в неиспользуемой спальне собирались в большую вазу, дверце холодильника не давал открыться железный скребок для ног, отсутствующую цепочку на допотопном сливном бачке заменяла грязная веревочка, уже порядком размочаленная и скрученная.

А вот блеклые липкие коврики, не пылесосившиеся лет шесть, с тех пор как от него ушла последняя уборщица, заменить было нечем. Как и горы нерассортированных бумаг, писем, рекламных проспектов и газет, коробки с пустыми бутылками, вонючий диван или грязь, которой, кажется, пропитался самый воздух, не говоря уже о всех поверхностях, посуде и постельном белье. Он убеждал себя в том, что при всей своей запущенности эта квартира была своего рода офисом, ведь именно здесь он расщелкал задачки Тома Олдоса, что вдохнуло в него новую жизнь. В доме на Примроуз-Хилл Мелисса с Катрионой любили поболтать с ним, а тут он всегда мог растянуться в родной грязи и читать, ни на что не отвлекаясь. Впрочем, не сейчас, когда у него чесались лодыжки. Это всё блохи. Чтобы сделать существование здесь более или менее сносным, требовалось столько усилий, что ни за одну задачу, в сущности, не стоило даже браться. К чему наводить блеск и даже выносить покрытые пылью бутылки из-под скотча и джина и собирать по квартире дохлых мух и пауков, если он все-таки надумает перебраться к Мелиссе?

Подумать только, давным-давно, когда он ушел от Патрисии, этот закуток должен был стать отправной точкой на пути к спартанскому светлому чертогу, безукоризненно чистому, как Эдем, освобожденному от всего лишнего и отвлекающего внимание, к месту, где свободный, открытый для всего нового ум мог бродить без помех. А нынче, на что бы ни падал его взгляд в этой квартире, выглядящей вдвойне мрачно из-за немытых окон, во всем отражалось биэрдовское «я» в его наихудшем, наижирнейшем воплощении, неспособное претворить приличный план в конкретные действия. И все же, какой из текущих дней ни возьми, он предпочтет что угодно – чтение, выпивку, еду, разговор по телефону, блуждание в интернете – общению с электриком, сантехником и агентством по уборке квартир, или демонтажу бумажных пирамид, или ответу на любое письмо отца Тома Олдоса. Это была все та же инерция, что заставила Биэрда прожить лишний год на Дорсет-сквер, все та же леность, что побудила его выкупить квартиру у лендлорда.

Когда ему становилось невмоготу, от себя, от квартиры, от себя в квартире, он перебирался на северо-запад в объятия своей возлюбленной и их общей дочери. На Примроуз-Хилл его ждала чистая выглаженная одежка, исправно работающий душ, еда и две барышни, которые наперебой рассказывали ему свои новости, безобидно проходились по поводу его талии – «расширяющейся Вселенной», как называла ее Мелисса, – и требовали от него рассказов о приключениях в американской пустыне на пути к спасению человечества от самоуничтожения. Он читал Катрионе на ночь, и ее охватывал такой трепет от звучания не привычного материнского голоса, а отцовского, что она лежала на спине в подобии транса, вцепившись в пуховое одеяло под самым подбородком и почти не вникая в слова. Глаза слипались, а она впивалась умиротворенным, проникнутым собственнической любовью взором в гигантский торс, склоненный над миниатюрной книжкой Беатрис Поттер. Он всецело принадлежал ей. В ту пору, кроме этих сказок, ее больше ничто не интересовало, но Биэрд был не самым подходящим рупором для поттеровских историй о незадачливом мире ежиков с их гладильными досками и кроликов в бриджах, и хотя он тоже бодрился, иногда посередине предложения он вдруг клевал носом и тут же, вскинув голову, все так же бесстрастно продолжал повествование, например, об украденной морковке.

Биэрда, лежавшего на спине в своем техасском номере, с карманным компьютером в руке, мучила жажда, но у него не было сил подняться и взять бутылку воды. Все эти налетанные мили и осушенные стаканы на фоне двадцати четырех часов без сна вжимали его в кровать, необъятную, как сама Америка. Он чувствовал, как от спины к ногам прокатываются виртуальные волны, память тела о бесконечной езде по воздушным горкам без малого со скоростью звука. Хотя в этом состоянии у него отсутствовали какие бы то ни было желания, мысленно он обращался к Мелиссе. Что можно сказать об их отношениях? Дочитав сказку на ночь, он наконец-то оставался с ней наедине. Наконец-то? В последнее время он уже не испытывал того острого нетерпения, того безудержного позыва, что раньше, да оно и хорошо, можно сосредоточиться на еде и хореографических рассказах. Из-за рецессии люди стали меньше танцевать. Мелисса, настоящая деловая женщина, сумела сохранить все три свои магазина за счет снижения расходов и уменьшения часов, при этом никого не уволив. Балетные девочки в духе времени выбирали трико черного цвета, ряды сорокалетних любителей танго заметно поредели, зато их жены по-прежнему заглядывали, чтобы, нахлобучив ковбойские шляпы, пуститься паровозиком вокруг зала под музыку кантри – увлечение столь же немодное, сколь и популярное. А еще возрос спрос на реалити-шоу с танцевальными конкурсами.

Все эти разговоры его успокаивали, особенно в лихорадке последних недель перед запуском установки в Лордсбурге. Мелисса щебетала, а он, глядя на нее, лишний раз убеждался, что по-своему, по женской сути, она была все так же хороша, только еще счастливее, чем когда-либо. Материнство пришло к ней естественным образом. Катрионе от нее передавались теплота и покой, а вовсе не слепая любовь или собственнический инстинкт, как можно было бы ожидать от женщины, родившей первого и единственного ребенка через три месяца после своего сорокалетия. Ее счастье, превосходившее все, что он сам когда-либо переживал, казалось, несколько отдалило ее от него, облекло в защитную броню, на которую, она знала, он никогда не посягнет. Сейчас у нее было некое чудо, тайная радость, каковой и делиться-то не стоило, ибо он все равно ничего бы не понял. Она всегда была ему рада, она все так же горячо занималась с ним любовью, она поощряла его общение с Катрионой, она даже находила время погладить ему рубашки. Он давал ей на хозяйство двадцать пять тысяч фунтов в год, что она признавала более чем достаточным. Но он подозревал, что Мелисса прекрасно обошлась бы и без его денег и что она была так же счастлива в его отсутствие.

В сущности, она сдержала обещание, которое не раз повторяла в период ожесточенных споров вокруг ее беременности. Она не станет слушать его аргументы в пользу аборта, зато и не будет потом предъявлять никаких требований. А что же он? Ему и в голову не приходило, что он способен проявить такое постоянство, такую верность своей натуре. Он сошелся с женщиной в Лордсбурге, официанткой по имени Дарлина, жившей в трейлере на южной окраине, у дороги, что вела к Шекспиру, городу-призраку. Дарлина, конечно, не красавица, до Мелиссы ей было далеко, но что же тогда говорить о Биэрде, ковылявшем как утка, отрастившем несколько подбородков, самый нижний из которых висел, словно индюшачья бородка, и раскачивался, стоило ему затрясти головой. Когда он приглашал незнакомых женщин в ресторан, они прыскали и лишь потом отвечали отказом.

В отличие от них Дарлина сказала «да», к тому же она была добродушной, веселой и охотно с ним выпивала. Во время его последней поездки в Лордсбург они хорошо поддали в трейлере, и сгоряча он пообещал на ней жениться. Надо понимать, что в тот момент они занимались любовью, так что это была чистая риторика, не более чем выплеск страсти. На следующую ночь во избежание сцены, которая неизбежно последовала бы за его отказом от своих слов, он снова вместе с ней напился, на этот раз в баре на северной окраине, и чуть не сделал повторное предложение. Это говорило лишь о том, что она ему нравилась. Компанейская, заводная, своя в доску. Если бы еще она не усугубляла его и без того запутанную жизнь своим горячим желанием приехать в Англию.