Артур еще долго проверял, испытывал свой старый будильник. Боялся, что тот подведет его. Этому будильнику давно не приходилось звенеть, еще со времен учебы Артура в институте.

Закончилось сегодня. С утра будет не просто еще один день, а новая жизнь.

Сквозь сон ощущалось беспокойство, мешающее спать — ожидание звонка будильника. Давнее, забытое было ощущение. И все равно звон раздался внезапно, будто взрыв.

На кухне, будто беззвучные тени, замелькали тараканы. За окном было темно, будто ночь еще не закончилась. Шел мокрый снег, полз по стеклу. Какой-то осенний снег. Почему-то пришло в голову, что сейчас в особенности безнадежно в армии. Вспомнилось.

Стоя у раковины, брился канцелярским ножом. Пока не успел купить ничего более подходящего.

Ощутимо чувствовалось, что здесь, в Петербурге, под своей крышей, даже такой, можно радоваться и дождю, и ветру. Хоть урагану. А каково в такую погоду на Ладоге. Что там сейчас творится?

"Хотя холод — для меня благо. Не испортится на даче грибной сбор", — с этими мыслями он вышел. Предстоял еще долгий, незнакомый пока путь в метро.

Рабочий день в театре начинался поздно, в девять часов. Когда Артур поднялся из теплой глубины метро и вышел на улицу, до этого срока было еще далеко.

До этого здесь ему приходилось бывать редко. Чтобы убить время, он шел медленно, озираясь по сторонам. Старые невысокие дома с выступающей лепниной, однообразно горчичного цвета. Под мокрым снегом на мостовой заметна брусчатка. Совсем гоголевские места, улица казалась какой-то чиновничьей, будто сохранилась неизменной с девятнадцатого века. Особенно сейчас, рано, когда здесь еще не появились машины. Среди постепенно появляющихся прохожих Артур пытался угадать своих, театральных. Рядом было полно театров: новый ТЮЗ, старый ТЮЗ, балетное училище. Еще какие-то недавно возникшие, о них он ничего не знал. "Комедианты", "Мимигранты" и им подобные.

Зайти погреться было некуда — все кафе еще закрыты. В окнах уже появлялся утренний свет, белый, люминесцентный. Казенный.

Он проходил мимо одного театра, другого. Читал анонсы спектаклей в застекленных ящиках. Вот появился Средний театр. Высокое для этой улицы здание, покрытое зеленоватой штукатуркой, издали, будто заросшее мхом.

Мраморный подъезд, парадная лестница. Все такие старинные слова. По сторонам каменного крыльца лежали каменные бульдоги. Один сидел, глядя в сторону, другой лежал и глядел прямо, на входящих. Дверь над ними оказалась закрытой. Артур вспомнил, что есть ведь и служебный вход. Проход к служебной двери в боковой стене здания был огорожен от хозяйственного двора чем-то вроде забора из стальных прутьев и был похож на проход для зверей в цирке. В глубине двора стояли автобусы, бегали мокрые собаки.

Оказалось, что в театре есть проходная, совсем, как на заводе или любой порядочной организации. Вахтер изучил его паспорт, трудовую книжку, куда-то звонил и, наконец, пропустил.

"Хорошо, когда работа заключается в чтении книг. В тепле", — подумал Артур, заходя внутрь.

Здесь начинались древние коридоры с полукруглыми сводами. Ощущалось, какое это все старое, но мощное, толстое, будто высеченное из единой скалы. Здесь он окончательно чувствовал себя гоголевским чиновником.

"Уже не просто иду на службу — иду в должность".

Случайно заглянул в фойе для зрителей — там полированный мрамор, порфир, бархатные портьеры. Вдоль стены — плоские диванчики без спинок.

"Как такое называется? Софа? Может быть, оттоманка?"

Немного нелепая уже, устаревшая роскошь. Колонны из какого-то темно-красного камня. Давно, впрочем, знакомого, такой часто попадался на озере.

Лестницу, по которой он поднимался, ограждали перила из каких-то завитушек, похожих на чугунный крем. На вершине лестницы стояли бронзовые женщины с электрическими факелами.

"Венчали лестницу", — Сейчас он и думать старался в старинной манере, переводить слова внутри себя на какой-то прежний язык.

"Дореволюционный модерн. Архитектурный антиквариат".

Найти библиотеку здесь оказалось сложнее, чем он думал. Хотел спросить дорогу у какой-то женщины, которая, близоруко щурясь, зигзагами шла по коридору, вглядывалась в таблички на дверях. И совсем неожиданно узнал в ней известнейшую, особенно, здесь, в Петербурге, актрису. Такая обычная, такая земная и вдруг актриса.

Опять коридоры. Здесь навстречу торжественно шла какая-то процессия. Впереди, флагманом, кто-то высокий или просто сильно вытягивающийся вверх, с длинными, но жидкими седыми волосами. За ним двигалась свита из нескольких ярко накрашенных старух. Белое, будто напудренное, лицо переднего было так хорошо знакомо. Сам великий художественный руководитель Среднего театра Абрам Великолуцкий. Неестественно выпрямившись и даже выгнувшись вперед, тот шел медленно-медленно, похожий на почему-то сошедший с пьедестала памятник. Передвигался, с выражением глубочайшего погружения в свои мысли. Такого погружения и в такие мысли, каких и не бывает.