Шрифт:
– Завтра я съезжу в Карвиль.
– Будь так любезен, – откликнулся Лео. Склонившись над Бадди, он коснулся острым кончиком троакара его живота, облюбовав мягкое местечко в паре сантиметров повыше пупка.
– Погоди! – взмолился Джек. – В котором часу надо ехать? – Лео уже надавил на троакар, протыкая плоть. – Да погоди же, Лео, прошу тебя! Вот черт! – И он выскочил за дверь.
2
Бармен в «Мандине», молодой парень по имени Марио – Джек его хорошо знал, – принялся расспрашивать:
– Эту штуку прямо так и втыкаешь в человека, словно ножом его закалываешь?
– Ну а как же иначе?
– И всего-всего так надо истыкать?
– Нет, троакар вставляется в одно место и там остается. Ты его только наклоняешь, меняешь угол. Твоя задача – кишки провентилировать. Если наткнешься на печень, а она твердая, не поддается, значит, чувак был выпивоха, цирроз печени нажил.
– Господи Иисусе, я бы никогда не сумел проделать такое.
– Ко всему привыкаешь.
– Еще мартини?
– Да, и три оливки. Потом переключусь на что-нибудь еще.
– Нет, я бы ни за что.
– Те бальзамировщики, которые работают на себя, а не на контору, – знаешь, разъездные, вроде коммивояжеров, – берут сотню за каждого. Что скажешь? Ты бы мог заработать штук тридцать-сорок в год.
– Только не я. – И Марио отошел в сторонку.
В просто обставленном кафе с высоким потолком в субботу народу почти не было. Туристы так далеко по Кэнэл-стрит не забирались. Зато Джеку с Лео удобно – всего квартал от конторы «Муллен и сыновья». После похорон они заявлялись сюда прямо в темных костюмах с жемчужно-серыми галстуками, усаживались за стол, неторопливо заводили разговор, как-то даже церемонясь друг с другом, пока, – о, какое облегчение, какое счастье! – пока не прибывали первые стаканы ледяной водки с мартини. С оливками для Джека, с лимонной цедрой для Лео. У Лео начинали блестеть глаза, он подзывал официанта, негра с окладистой бородой, который еще снимался в том кино – «Милая малышка» – и называл их похоронщиками. Лео говорил ему: «Будь так добр, Генри, повтори, если ты не против. Мы-то уж точно не против, Генри». А потом они ели устриц и суп из артишоков.
Марио вернулся к бару с мартини, поставив коктейль на салфетку перед Джеком.
– Нет, не понимаю, как ты можешь заниматься этим всю жизнь. Тоже мне работа – с мертвяками возиться.
Джек отхлебнул глоток и хотел сказать что-то вроде: по крайней мере, покойники ни на что не жалуются и лишних трудностей не создают, однако, подумав, ответил:
– Не знаю. Сам не знаю.
Отхлебнул еще глоток, сунул в рот оливку, пожевал, запил очередным глотком. Вот так-то оно лучше.
– Говорят, вы женщин в гроб без трусиков кладете, а?
– Кто тебе сказал?
– Не помню, слыхал где-то.
– Мы одеваем их с головы до пят, вплоть до носков. Обувь по желанию родственников, а все остальное – обязательно.
Марио принял у Джека пустой стакан и сменил подставку под коктейль.
– А вам попадаются роскошные девчонки, я имею в виду фигуристые – ну, ты понимаешь, – с ними вы все то же самое проделываете?
– Это тебе больше пришлось бы по вкусу, а?
– Не, я все равно не стал бы этим заниматься.
– Знаешь, что в нашем ремесле самое скверное? Привозят очередной труп, смотришь на него и видишь – господи боже мой, да это же мой приятель!
– Тут-то тебя и пробирает, верно? Когда видишь знакомого.
– Даже если давно с ним не встречался. Вот как сегодня. Когда я увидел этого парня на столе, глазам своим не поверил. Лежит мертвый, а сам на восемь лет старше, чем когда я видел его в последний раз. Понимаешь? Он словно другим человеком за это время стал. Смотрю на него – его звать Бадди Джаннет – вроде я его знаю, а вроде и нет. Не знаю, где он бывал, что делал.
– От чего он помер?
– Понимаешь, он не просто мой старый друг. Когда я встретился с этим парнем, в первый раз поговорил с ним, это всю мою гребаную жизнь перевернуло.
– Он что, типа священника?
– Нет, он взломщик. Гостиничный вор.
– Вот это да!
– Ты ж знаешь – я сидел.
– Ты как-то говорил. Три года, верно?
– Ну вот, когда я встретил того парня… или нет, погоди, начнем с начала. После школы я работал на «Мезон Бланш», мужской моделью, они публиковали мои фотографии для рекламы. Говорили, у меня идеальный сороковой размер, все пропорции, и зубы отличные, волосы тоже. Но я это бросил, это было такое дерьмо – стоять, позировать, а они юпитерами светят. Так вот, когда я его встретил…
– Этого парня?
– Ну да, восемь лет назад. Мне было тридцать два, я работал на братьев Ривесов, получал пару сотен в неделю – и вся любовь.
– Они тоже сюда заходят, Эмиль с братом.
– Знаю. Они мне дядьями приходятся. Ну вот, в ту ночь я зашел к Феликсу на Ибервилле, пивка выпил, устрицами закусил, выхожу и наталкиваюсь на ту бабу. Она спрашивает, снимался ли я в рекламе. Я говорю: «Да, для „Мезон Бланш“, если знаете это место». По ее разговору слышу, что она не из наших мест. Баба говорит – она приехала из Нью-Йорка делать снимки для каталога голландской спортивной одежды. У них еще обязательно тюльпан на рубашке. Она дает мне тысячу баксов за четыре дня съемок. Штуку гарантировано, а может, еще и сверхурочные. Иона рассматривает меня, трогает волосы, и я понимаю, что ей надо от меня еще кое-что кроме съемок.