Это было очень красиво, если бы скоро облачка не окрасились в зеленый цвет — а разве красива зеленеющая невеста. Потом облака сделались желтого цвета, и уж это окончательно обескуражило меня. Однако я еще подождал. Небо передо мной с каждым мгновением бледнело.

Я начал бояться, уже не случилось ли чего с солнцем. Если б я не был достаточно сведущ в астрономии, я подумал бы, что оно передумало и ушло обратно к себе. Я поднялся, чтоб взглянуть, в чем дело, и оказалось, что солнце давным-давно встало и горело позади меня. Как рассудить, чья тут была вина. Я положил трубку в карман и направился к входной двери. Корова продолжала стоять на своем месте; она, очевидно, обрадовалась, увидав меня, потому что замычала благим матом.

До меня донесся свист.

Свистел мальчик-работник.

Я окликнул его; он перелез через забор и направился ко мне.

Проходя мимо коровы, он кивнул ей и сказал:

— Доброго утра!

— Ты знаешь эту корову? — спросил я.

— Как сказать? В родстве мы с ней не в родстве, а по делу встречаемся.

Что-то в этом мальчике меня раздражало. Он не казался мне настоящим работником, сыном крестьянина.

Но я не стал дальше раздумывать об этом, а спросил:

— Чья это корова?

Он уставился на меня.

— Я хочу знать, кто ее хозяин, — допрашивал я, — чтобы отвести ее к нему.

— Простите, да где же вы живете? — спросил мальчик. Я начинал сердиться.

— Где? Конечно, в этом коттедже. Не пришел же я издалека, чтоб слушать эту корову. Не болтай попусту. Я спрашиваю, чья корова?

— Да ваша собственная.

Теперь пришла моя очередь опешить.

— Да у меня нет коровы, — ответил я.

— Нет есть, вы ее купили.

— Да когда же? — воскликнул я.

— Да ваша барышня заходила к нам во вторник… Только такая сердитая… Так и сыпет словами. Не даст слова выговорить.

Я начал соображать. Очевидно, Робина приобрела корову. Я спросил:

— А на каких условиях?

— То есть, как это?

— А барышня справилась о цене?

— Она о пустяках не стала разговаривать…

— Ну, сказала, по крайней мере, зачем ей корова…

— Да, дала понять, что хочет иметь свое молоко.

Я удивился предусмотрительности Робины.

— И это есть та самая корова?

— Я пригнал ее вчера вечером. Стучаться не стал; да, признаться сказать, никого не было в доме.

— Чего она ревет?

— Полагаю… думаю, что просит, чтоб ее подоили.

— Она орет с половины третьего, ведь не станут же ее доить ночью?

— И я того мнения, что корова вообще глупое животное, — заключил мальчик.

Этот мальчик производил на меня какое-то гипнотизирующее влияние. Все окружающее как-то сразу получило в моих глазах другую окраску, чем прежде. Присутствие коровы показалось мне нелепостью: вместо нее у калитки следовало стоять крестьянину с молоком. Я нашел, что лес страшно запущен: нигде ни одной дощечки с надписями «По траве не ходить!» и «Не курить!». И хоть бы одна скамейка. Коттедж попал сюда, очевидно, случайно. Где же улица? Птицы все выпущены из клеток. Одним словом, все вверх дном.

— Ты в самом деле работник с фермы? — спросил я мальчика.

— А то как же! Или вы меня за переряженного артиста принимаете?

Я, действительно, предполагал нечто подобное.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Энери Опкинс (вместо Генри Гопкинс, не выговаривая «г»).

— Откуда ты родом?

— Из Камден-Тана (вместо Тоуна).

Хорошее начало жизни на лоне природы! Где могло находиться то место, откуда Генри Гопкинс был родом? Он в рай внес бы с собой атмосферу городского предместья.

— Хочешь получить шиллинг? — спросил я.

— Предпочел бы заработать его….

— Брось свое городское наречие и заговори по-беркширски. Я дам тебе, когда выучишься, полсоверена. Выговаривай букву г.

— А вы уверены, что это будет по-беркширски? — спросил он. Очевидно, какая-то подозрительность у него врожденная черта.

— Может быть и не на совсем чистом беркширском наречии, — согласился я, добавив: — Это в литературе такой язык называют «наречием». И на двенадцать миль вокруг его понимают. Он должен возбуждать чувство сельской простоты. Как-никак, это не язык лондонского предместья, на котором ты объясняешься.

Я еще раз обещал ему время от времени шиллинг в виде поощрения. Он обещал зайти вечером за книжками, которые, как я надеялся, должны были помочь ему. Затем я вернулся в коттедж и позвал Робину. Она ответила мне как будто виноватым тоном. Ей показалось, что я уже давно зову ее. Когда я объяснил ей, что этого не было, она сказала:

— Как странно! Я уже больше часа как говорила Веронике: «Папа зовет». Должно быть, мне пригрезилось.

— Ну, теперь проснись. Сойди вниз и взгляни, что случилось с твоей проклятой коровой.