– Начнется через полчаса. Не волнуйся за меня. Как твой бизнес сегодня?

– Как обычно. В центре тихо. Какое место тебе предлагают?

– Краткосрочное консультирование. Лабораторная работа. Не хочу утомлять тебя деталями.

– Ты и не утомишь, мне же интересно. Расскажи.

Господи, этого только не хватало.

– В чем именно она будет заключаться, я еще и сам не знаю. Вот увижу контракт, тогда… Ты еще собираешься работать сегодня?

– Нет. Надеялась, мы увидимся попозже. Собираешься вернуться?

Может быть. Я не знал ничего: ни с кем встречаюсь, ни когда смогу позвонить и даже откуда будет звонок, из тюрьмы или из будки на обратном пути. В голове безостановочно прокручивались самые разные сценарии дальнейшего развития событий. Отто – коп. Информатор. Работает на химика-конкурента. Его надо вывести на чистую воду. Или бросить и смыться. Каждый вариант, едва возникая, опровергал себя собственным идиотизмом.

– Не исключено, что мне придется встретиться еще кое с кем завтра. Переночую в отеле, а завтра во второй половине дня вернусь.

– Нет. – Твой голос прозвучал так умоляюще, что у меня защемило в груди. – Возвращайся сегодня, а завтра утром выедешь пораньше.

– Хочешь, чтобы я за два дня дважды смотался в Риверсайд?

– Я хочу тебя увидеть.

– Я тоже этого хочу. Вернусь сразу, как только освобожусь.

– Ну, пожалуйста. Я не стану тебя задерживать, отпущу пораньше. Обещаю.

Было странно и непривычно чувствовать себя таким желанным.

– Постараюсь. Сделаю все, что смогу. А теперь мне надо идти.

– Подожди. Какого цвета у меня глаза?

– Ох, перестань. Не надо так.

В ту секунду провод, протянувшийся из пустыни до кровати, сделался бесконечным, и каждое мое слово, бывшее зыбью посреди океана, взметнулось сокрушительной волной в тысячах миль от меня. Я проговорил это слишком быстро, поспешно, словно желая отделаться поскорее, и тут же услышал, как мое недовольство рушится на тебя.

– Прости. Я скучаю, – сказала ты. – Увидимся, когда вернешься, ладно?

– А глаза у тебя зеленые.

– Почти угадал.

Провода донесли до меня твою улыбку.

– Голубовато-зеленые.

– Так говорят хироманты.

Перед тем как уйти от тебя, я снял с холодильника твою фотографию и положил в сумку. На ней ты смеешься, тепло и солнечно, и на столике перед тобой высокий стакан с зонтиком. Но фотография мне ни к чему. Как и тогда, когда я разговаривал с тобой по телефону, твое лицо встает столь же ясно и отчетливо, как если бы ты была сейчас в шаге от меня.

– В правом глазу, там, где голубого больше, чем зеленого, есть большое пятнышко. На переносице у тебя маленькая припухлость. На левый глаз постоянно падает локон, на правой щеке, в уголке улыбки, крохотная родинка.

– Вот это память.

– Память у меня ужасная. Но я легко представляю тебя, когда слышу твой голос.

– С памятью я тебе помогу.

– Заполнишь пропуски?

– Ага. У меня это хорошо получается.

– Пока я тебя вижу.

– Мысленно или наяву?

– И так, и так.

Ты вздохнула, и пробежавшие по проводу волны окатили меня покоем.

– Скучаю. – Ты первой нарушила молчание. – Пожалуйста, если сможешь, возвращайся сегодня.

– Постараюсь. Я тоже по тебе скучаю.

Мы попрощались. Прежде чем повесить трубку, я еще с минуту слушал монотонный электрический гул проводов. Потом открыл стеклянную дверцу, и в будку ворвались мили тишины.

Дом был разорен, заброшен, заколочен, загажен, продан, снова заселен, снова разорен, снова заброшен и заколочен. Он стоял в четырех милях от мотеля-призрака, и мы с Отто расположились на крылечке. Небо здесь казалось огромным, растянувшимся во все стороны светящимся голубым полотном с такими громадными облаками, что оставалось только удивляться, как это они не падают на землю.

– Он еще крепок, – заметил Отто тоном ребенка, убеждающего себя, что ни под кроватью, ни в чулане никого нет. – Знаешь, если кто-то заявится, так просто они внутрь не попадут.