Мне казалось, что она просто не в себе. Я хотела, чтобы к нам пришли на помощь. Я хотела поехать в госпиталь, чтобы меня избавили от этой жуткой боли в шее. Хотела, чтобы меня отмыли от этой липкой крови и я бы снова стала чистой, вдыхала запах мыла и талька, лежала на прохладных накрахмаленных простынях в больничной палате, а вокруг меня суетились медсестры. Но больше всего мне хотелось спать, спать часами, и забыть тот ужас, который только что пришлось пережить…

К моему изумлению, когда я снова посмотрела на маму, она смеялась — но не счастливым смехом, а горьким, нездоровым.

— Если бы все было так просто, Шелли… но это не так. — Она долго собиралась с мыслями, прежде чем снова заговорила: — Он уже уходил из дома, когда ты бросилась за ним в погоню. Он был без оружия…

— Без оружия! —воскликнула я, огорошенная ее словами. — Он мужчина. А я всего лишь девчонка.

— Это не имеет значения! Он покидалнаш дом. У тебябыл нож, а у негоножа не было.

— Мама, ты несешь вздор. Это была самооборона. Он ведь связал нас. Ударил тебя по лицу. Я не знала, действительно он ушел или собирался вернуться, чтобы убить нас. Он уже возвращался однажды, я не могла рисковать. Полиция никогда не примет его сторону и не обвинит нас…

— Шелли, я юрист. И знаю, о чем говорю. Если мы вызовем полицию, криминалисты обыщут каждый дюйм этого дома. Они быстро установят, что он не был в доме, когда ты напала на него. Мы будем вынуждены признаться, что у тебя в руках был нож, а он был безоружен. У полиции не будет иного выбора, кроме как привлечь нас к ответственности…

— Привлечь нас? Но за что?

— За убийство.

— Убийство? —Я не верила своим ушам. Да, определенно она была в шоке и несла всякую ересь…

— Будет судебный процесс. Сначала три-четыре явки в суд, а потом еще год ожидания начала самого процесса. Поднимется шумиха в прессе, для газетчиков это будет настоящей сенсацией — они обожают такие вещи. Я потеряю работу. Блейкли не захочет держать в своей фирме сотрудника, замешанного в столь грязном деле. Нам повезет, если суд присяжных отнесется к нам с симпатией и встанет на нашу сторону — если они поймут, что мы опасались за свою жизнь, что невозможно мыслить рационально, когда ты так напуган.

— А если не повезет?

— Если не повезет и попадутся плохие присяжные или особо грамотный обвинитель…

— Тогда что?

— Нас обвинят в убийстве.

— Но как? Это же безумие!

— Закон гласит, что ты имеешь право на самооборону, но только на разумнуюсамооборону. Стоит только суд признать, что одно из тех ножевых ранений, что ты нанесла ему — всего лишь одно, —было неправомерным, и если будет доказано, что оно было потенциально смертельным…

— Что это значит?

— Если бы он умер от него позже, независимо от того, ударила я его или нет. Если судмедэкспертиза придет к такому выводу, тебя могут обвинить в убийстве.

Я молчала, потрясенная тем, что услышала. При таком раскладе все выглядело совсем по-другому.

Да, я защищаласебя. Да, я защищаламаму. Да, я думала, что он может вернуться… но верно было и то, что я не хотела, чтобы он скрылся, я обрадовалась, когда он забежал обратно на кухню. Я вспомнила, как грозила ему ножом, пока мы бегали друг за другом вокруг стола; как нацеливалась на удар в спину, в область сердца, когда он забился в угол; как мне хотелось, чтобы он затих навсегда.Если быть до конца честной, разве я не хотела убить его? А если хотела убить — разве это не убийство?

Не надо было догонять его. Это была глупая, непростительная ошибка. И если меня следовало наказать за это — что ж, значит, так тому и быть, но я не понимала, почему мама должна страдать из-за того, что совершила я.

— Но в чем твоя вина, мам? Ты ударила его, когда он меня душил. Ты спасла мне жизнь. Разве это можно считать убийством?

— Верно, Шелли, все верно, он действительно тебя душил. Но я ударила его дважды.Тот, второй удар… я знала, что ты уже вне опасности. Я знала, что он уже не опасен. Я бы могла позвонить тогда в полицию, и, кто знает, может, сейчас он был бы уже в госпитале и, возможно, даже оправился бы от ран. Но я этого не сделала. Я ударила его снова. Намеренно. Я… я не знаю, что на меня нашло. По правде говоря, я хотела его убить.Я знаю, что сделала это в состоянии аффекта, но если присяжные сочтут, что второй удар был превышением необходимой самообороны, тогда и меня обвинят в убийстве.

— Не могу поверить, — заскулила я. Мы отбили нападение вооруженного грабителя, но он по-прежнему представлял для нас угрозу. И даже убитый мог погубить нас обеих. — Что же нам делать, мама?

— Я, наверное, не переживу всего этого, — сказала она. — Суда, репортеров, шумихи. А тюрьма… тюрьма убьет меня.

— Что же нам делать, мам? — застонала я. — Что делать?

На часах было 5:56, когда мама снова заговорила. Мутный серый рассвет прокрадывался в кухонное окно, в саду весело щебетали птицы, приветствуя утро наступающего дня, который для них был таким же, как и все остальные.