Лилиан отняла у нее не только Сару, но и отца, и этого она ей никогда не простит. Да и как такое простить? Священник что-то говорил о прощении, которое помогает унять боль, но как можно простить чудовище? Она даже не понимала, почему мать совершила эти ужасные злодеяния, и бессмысленность ее поступков еще больше усиливала ненависть и горе Шарлотты. Было ли это полное сумасшествие, или она действовала согласно какой-то собственной перевернутой логике? Мысль о том, что они этого никогда не узнают, еще больше усугубляла и без того невыносимую боль, и Шарлотта готова была любыми средствами вырвать у матери признание, лишь бы добиться правды.

Кроме цветов, присланных соболезнующими соседями и знакомыми, в церковь принесли еще два небольших венка. Один прислала Аста. Он лежал возле гроба, а затем его переправили на кладбище, чтобы поместить возле простого надгробия. Аста сама обратилась к ним с вопросом, можно ли ей присутствовать, но они вежливо отклонили просьбу, так как хотели побыть наедине. Зато попросили свекровь посидеть в это время с Альбином и этим невероятно ее обрадовали.

Второй венок был от бабушки самой Шарлотты, но его она, сама не зная почему, не захотела класть рядом с гробом и велела выбросить. Ей всегда казалось, что Лилиан должна быть похожа на свою мать, и инстинктивно чувствовала, что она-то и есть источник зла.

Обнявшись, они долго молча стояли над могилой, затем тихо пошли прочь. По пути Шарлотта на несколько секунд задержалась у могилы отца и кивнула, прощаясь с ним во второй раз.

В тесной камере Лилиан, как ни странно, впервые за многие-многие годы почувствовала себя спокойно. Она лежала бочком на узкой койке, дыша ровно и глубоко. Она не понимала, почему те, кто досаждал ей вопросами, так сильно волновались. Не все ли равно, по каким причинам она это делала? Важны ведь только последствия, результаты тех или иных действий. Так и было всегда. А тут вдруг такой интерес к тому, какой путь к этому вел, к логике поступков, к объяснению причин, каким-то истинам.

Она могла бы поговорить с ними про подвал. О тяжелом, сладком запахе маминых духов. О голосе, который звучал так пленительно, когда называл ее «darling». Могла бы рассказать и об ощущении шершавой сухости во рту, о чудище, которое шевелилось у нее внутри, постоянно настороженном, постоянно готовом действовать. В первую очередь она могла бы описать свои руки, дрожащие не от страха, а от ненависти, когда они сыпали яд в чай папы, а затем тщательно размешивали, пока все не растворилось в горячем напитке. Очень удачно, что он всегда любил чай послаще.

Это стало для нее первым уроком: никогда не верить обещаниям. Мама ведь обещала, что все станет иначе — как только исчезнет папа, они заживут по-новому, вместе и дружно. Никаких больше подвалов, никаких страхов, мама будет ласкать ее, называть «darling», и уже никто больше никогда не встанет между ними. Но обещания так же легко нарушаются, как и даются. Это она запомнила и с тех пор никогда не позволяла себе забывать. Иногда у нее в голове мелькала догадка, что мама, может быть, говорила о папе неправду, но эту мысль она подавила и спрятала на самом дне души, не смея даже думать об этой возможности.

Потом она запомнила и другой важный урок: ни от кого не терпеть предательства. Папа ее предал. Мама ее предала. Те семьи, куда девочку поочередно отдавали, как бесчувственную вещь, тоже предали ее своим равнодушием.

Приехав навестить свою мать в тюрьме Хинсеберг, она уже приняла решение. Она собиралась построить себе новую жизнь, такую, какой она сама будет управлять. Первым шагом была перемена имени. Больше она не желала слышать имя, которое, словно яд, сочилось из уст матери: «Мэри. Мэ-э-ри-и-и». Когда она сидела в подвале, это имя эхом отдавалось от стен, заставляя ее съеживаться, чтобы стать маленькой-маленькой.

Имя Лилиан она выбрала за то, что оно так не похоже на «Мэри» и напоминало о цветке — нежном, эфирном и в то же время крепком и упругом.

Ценой тяжкого труда она изменила свою внешность: установила для себя военную дисциплину, отказывая себе во всем, чем раньше наедалась до отвала, и с поразительной скоростью начала сбрасывать лишние килограммы, пока от прежней тучности не остались одни воспоминания. С тех пор она тщательно следила за тем, чтобы не прибавить ни одного грамма, и презирала тех, кто, как ее дочь, не обладал такой же силой характера. Избыточный вес Шарлотты был ей противен, ибо слишком напоминал о тех временах, которые она хотела забыть. Распущенность, несобранность, мягкотелость пробуждали в ней настоящую ярость, и порой ей приходилось бороться с желанием живьем содрать с Шарлотты лишний слой жира.

Они издевательски спрашивали, не разочаровало ли ее то, что Стиг остался жив, но она не отвечала. Если быть честной, она и сама этого не знала. Она не строила подробных планов, все получилось как-то само собой. Да и началось оно еще с Леннарта — из-за его разговоров о том, что им-де лучше развестись. Мол, с тех пор как уехала Шарлотта, он обнаружил, что у них с Лилиан не осталось почти ничего общего. Она не могла теперь вспомнить, решила ли она уже сразу тогда, что он должен умереть. Она это сделала так, будто кто-то все решил за нее и двигал ее руками. Банка с мышьяком попалась ей, еще когда они только купили этот дом. Почему она тогда ее не выбросила, Лилиан и сама не знала. Быть может, потому, что уже тогда чувствовала: однажды яд ей пригодится.