Я не успел ему ответить. Разговор резко оборвался, в трубке раздались гудки. Я продолжил свой путь по Гран-Виа.

Я позвонил в дверь «Пузырьков» и поднял глаза, ожидая, что Хуанита выйдет на балкон. Но в дверях показалась Каталина Великая, она остановилась на пороге, уставившись на меня:

— Ах, это ты. Чего надо?

— Я хочу поговорить с Хуанитой. В чем дело, Каталина?

Она продолжала стоять в дверном проеме, не давая мне попасть внутрь. Потом все же обернулась и закричала вглубь дома:

— Хуанита, тут Тони!

Мы оба прислушались.

— Кто? — голос Хуаниты доносился из кухни.

— Тони, он хочет тебя видеть!

Опять на короткое время воцарилась тишина.

— Ладно, пусть поднимается!

Каталина отошла в сторону и пропустила меня в бар.

— Она на кухне. — И указала на лестницу.

Будто бы я не знал!

Хуанита готовила обед. Она чистила репчатый лук и чеснок, бросала на сковородку. Когда я подошел и поцеловал ее в шею, она даже не посмотрела на меня.

— Что ты делаешь?

Она пожала плечами:

— Ты же сам видишь.

Я сел за стол у нее за спиной и закурил. Каталина молча прошла мимо и закрылась у себя в комнате. Где-то в соседнем доме чирикала запертая в клетку птичка. Удивительный парадокс — лишенные свободы пичуги поют, чтобы обозначить право на собственную территорию. Их маленькое королевство — это клетка, тюрьма.

На Хуаните были выцветшая юбка, прикрытая фартуком, свободная футболка и домашние тапочки.

Молчание постепенно начинало угнетать меня.

От плиты соблазнительно пахло овощным рагу. Постукивания шумовки о край сковородки звучали как пистолетные выстрелы. Но тут Хуанита убавила огонь, накрыла сковороду чугунной крышкой и наконец обернулась ко мне, вытирая руки фартуком.

Потом она произнесла, не глядя мне в глаза:

— Ладно…

Я подождал. Но эта игра мне нравилась все меньше и меньше. Меня всегда раздражали подобные демарши. Я не вытерпел и спросил:

— Что происходит, Хуанита?

Она наконец подняла голову, не двигаясь с места и продолжая вытирать руки фартуком:

— А ты как думаешь, Тони?

Непонятная волна гнева захлестнула меня, поднявшись от желудка к голове. Грудь все еще болела при каждом вдохе, и простая прогулка от моего дома до «Пузырьков» заставила вновь захромать. А теперь еще и это. Но я постарался успокоиться, раздавил окурок в красной железной пепельнице, которая стояла тут почти двадцать лет, — подарок представителя фирмы «Чинзано».

— Вчера я виделся с Сильверио. Он должен был выйти на ринг для участия в незаконном бое, но все отменилось из-за приезда принца. Парню повезло.

— Да, я это знаю… Он все мне рассказал. Но ты ведь ударил его, так?

Ах, вот в чем дело!

— Ты поколотил его… Ты ведь у нас настоящий мачо, правда?

— Это он тебе такое сказал?

— А что, неправда? Да? Ты будешь утверждать, что мой сын все выдумал? Ты ударил его кулаком, Тони. А он же еще совсем мальчик… Я должна была предвидеть… Вечно одно и то же… Ты гордишься тем, что был боксером, да? Тебе надо показать себя… Ты всегда был несчастным придурком, самовлюбленным идиотом… Я никогда не чувствовала, что ты меня любишь, понятно тебе? Никогда! Ты приходил сюда, стоял, опершись о стойку… Как будто делал мне одолжение, Тони Карпинтеро, Великий Тони, настоящий мачо, способный отлупить всех и каждого.

— Ты закончила?

— Да, закончила.

Я аккуратно убрал пачку сигарет в карман пиджака, но прежде чем успел подняться со стула, дверь комнаты Сильверио распахнулась, и на пороге показался он сам с сигаретой во рту, руки он засунул в карманы брюк. На левой щеке у него красовался огромный синяк, доходивший почти до самого уха. Похоже, я двинул ему гораздо сильнее, чем мне казалось.

— Эй, не орите тут, у меня голова болит! Слышите?

— Ах, так ты дома, Сильверио?

— Ты сам, что ли, не видишь, дядя?

— Не зови меня дядей, Сильверио, это меня бесит.

— И что, ты его снова ударишь? — Хуанита повысила голос. — Давай, врежь ему, ведь это единственное, что ты умеешь! Ну же, врежь мальчишке как следует!

Я поднялся на ноги и пошел к двери.

— Ты куда? — спросила Хуанита.

— Пойду подышу свежим воздухом, здесь что-то слишком людно.

Сильверио с интересом наблюдал за нами, прислонившись к косяку.