Она заговорила сквозь муку, которая начала проясняться:

— Я уже ее выбросила. Я не могу позволить, чтобы эта вещь находилась в моем доме, когда здесь Кимберли. В одном доме с ней.

— Выбросила? — Выбросила оригинал, единственную запись с самым четким изображением, самым резким фокусом, самым ясным звуком. — Куда?

— В каком смысле? — Она отняла голову от его плеча, услышав удивление в голосе мужа, слезы замерли на глазах. — Выбросила, и все. — Она вытерла глаза, жирно размазав тушь. — А что такого? — Она поймала его взгляд, и ей не понравилось то, что она в нем увидела, до нее начало доходить. — Ты все знал, правда? Ты знал.

— Нет, Триш, послушай, просто это не моя кассета. Она принадлежит одному очень влиятельному человеку. Он одолжил ее мне. Я должен ее вернуть, или у меня будут неприятности.

— О ком ты говоришь?

— Я не могу тебе сказать.

— Кто это, ради бога, кто?! — закричала она. — Грэм, я твоя жена!

— Триш, тише. — Он оглянулся на лестницу. — Кимберли спит.

— Говори, — потребовала она, уже тише процедив сквозь плотно стиснутые зубы.

— Питер Бартлетт, — соврал он, убивая двух зайцев одним выстрелом. Больше не надо будет морочить себе голову приглашением на ужин к этой парочке скучных пожилых историков. — Не надо было тебе говорить.

— Питер. — Триш медленно покачала головой. — Нет, я не могу в это поверить.

— Да, это он.

— Нет.

— Во что только не ввязываются люди, с виду никогда не подумаешь. Неужели все настолько ужасно? Я хочу сказать, это что, все по-настоящему или постановка?

Триш уставилась на него.

— Надо позвонить в полицию. Такой тебе нужен ответ? Вот насколько это по-настоящему.

— Но ты же уничтожила улику.

— Нет, я только сказала… потому что я подумала, что она твоя. Я спрятала ее в подвале. Заперла в старом бабушкином чемодане.

Он покачал головой. Игры, с облегчением сказал он про себя, его ум сразу начал придумывать новый план, он постоянно что-то придумывал, находчиво перемешивал мысли, перегруппировывая их в связи с новыми событиями. Это характерное свойство любого первоклассного бизнесмена.

— Я не хочу, чтобы к нам в дом приходила полиция, — заявил ей Грэм. — Я оставлю кассету в полицейском участке с запиской о том, кому она принадлежит.

— Ты прямо сейчас это сделаешь? — Триш вытерла слезу в уголке глаза, как будто ее беспокойство уже слегка улеглось и больше уже не нужно было плакать.

— Да, конечно. Сходи за кассетой.

— Ты сейчас поедешь?

— Да. — Он дотронулся до ее щеки, стер широкий след от слезы большим пальцем, потом поцеловал влажную кожу.

— Не хочешь сначала посмотреть?

— Это вряд ли. Если все так ужасно, как ты говоришь, я лучше обойдусь.

— А я думаю, ты должен посмотреть. Ты не поверишь, насколько все это жутко и страшно.

— Мне правда совсем не хочется, — сказал он ей, ожидая, что она будет его умолять, просить, чтобы он разделил вместе с нею ношу ее горя.

— Ты должен тоже ее посмотреть. Я не хочу, чтобы у меня одной в голове бродили эти картинки.

В примерочной кабинке Дженни надела платье. Оно в какой-то степени сняло с нее налет дешевизны, которой с избытком хватало в ее характере, но неряшливые волосы с белесыми прядями и плохо наложенная косметика выдавали ее, выдавали в ней самозванку.

Ньюлэнд купил платье, заплатив наличными, и велел Дженни его не снимать, потом отвел ее в магазин белья напротив, где сам выбрал комплект, совершенно белый, весь в замысловатых кружевах. Потом они отправились за туфлями, уехали из Харборфронта, проехали вверх по Янг-стрит и припарковались у «Итон-центра». Дженни обрыскала магазины, она примеряла туфли, вышагивала по застеленному ковролином полу, улыбаясь в зеркала и потом взглядывая на Ньюлэнда, ища одобрения, чувствуя себя Золушкой, которая пытается найти пару идеально сидящих туфель, чтобы она придала ей походку принцессы.

— Впору? — спросил Ньюлэнд, мастерски угадывая ее фантазии.

— Как влитые.

— Продано.

Они пришли в салон красоты, где Ньюлэнд поговорил с женщиной у кассы и потихоньку передал ей несколько купюр. Женщина посмотрела в книгу регистраций и сделала удивленный вид. Какая наигранная, подумала Дженни. Ее проводили внутрь вне очереди и усадили в кресло в глубине зала, где Ньюлэнд объяснил, чего он хочет. Дженни смотрела на зеркальные отражения Ньюлэнда и стилиста, тощего мужчины с длинными, густыми, светлыми волосами, они обсуждали ее так, будто из нее нужно сделать новое и значительное произведение.

Когда стилист закончил мыть и сушить, резать и взбивать, из суеты за их спинами вышла женщина со столиком косметики на серебряной ножке и села рядом с креслом Дженни.

— Добрый вечер, — сказала женщина, искренне улыбаясь. — У вас прекрасная кожа. Как вы обычно наносите макияж?

Как обычно, в «Мёвенпике» стояла очередь. И как обычно, Стэн Ньюлэнд решил этот вопрос, купил себе дорогу в главный зал, где метрдотель, сняв с Дженни черное шерстяное пальто, усадил Ньюлэнда и его юную светловолосую спутницу за небольшой столик в центральном ряду.