Все женщины любят красные розы. Эту истину Небесный Конь считал универсальной. Благоухающие, атласно-алые лепестки роз настолько нежны и соблазнительны, их аромат настолько спокоен и долог, что они на бессознательном уровне были связаны с ощущениями, присущими влюбленной женщине.

Всегда первый шаг заключался в том, чтобы послать розы, дальше шли комплименты и внимательное путешествие в анализ характера, похожее на игру. Он будет играть в нее за обедом, связывая воедино все подсказки, которые Алексис постепенно даст ему, с тем, что он уже знал о ее прошлом.

— Вы сильная женщина, — сказал он ей за обедом в «Дарах моря Алистера М.».

Женщины любят, когда им это говорят. В тюрьме он прочел все новейшие женские журналы: «Новая женщина», «Космополитен», даже «Мисс». В них говорилось о том, чего они ждут от мужчин и чего следует избегать. Там учили женщин, что нужно искать в мужчине и чего остерегаться. И теперь Небесный Конь точно знал, что говорить и чего не говорить. Он точно знал, как себя вести.

— Продолжайте, продолжайте, — сказала Алексис, тщательно разрезая напополам крошечный гребешок и кладя его в рот.

Она положила вилку с ножом и стала медленно жевать, поставив руки на стол и внимательно слушая.

— Вы многого достигли в своем деле. — Он улыбнулся, закидывая крючок: мысль о ее ценности, помимо чисто физической привлекательности. Он видел, что она чувствует себя непринужденно.

Она проглотила гребешок.

— Очень многого.

— Само собой.

Она посмотрела на его бифштекс. Он не притронулся к мясу.

— Я не так уж голоден, — сказал он. — Мне казалось, что я хочу есть, но иногда, когда голова у меня занята другими вещами, я совершенно теряю аппетит.

— Какой вы впечатлительный.

Он засмеялся:

— Нет, не сказал бы.

— Итак, продолжайте. Мы говорили обо мне. — На ее губах играла непринужденная улыбка, а щеки горели от красного вина.

Небесный Конь видел по расслабленному лицу Алексис, что ей нравится обед и нравится его общество. На первых порах она была с ним чрезвычайно деловой, если не чересчур, как будто что-то скрывала, изо всех сил старалась держаться безразлично. Но он нашел тропинку к ее душе.

— Вам нравится делать что-то для самой себя, но вы цените присутствие мужчины. — Он особо выделил слово «присутствие». Оно имело столько разных значений. Она могла выбрать нужное, выбрать оттенок смысла, долгое послевкусие.

— Да. Вы очень хороши.

— В каком смысле? — Он глотнул воды со льдом. Стакан был усеян крохотными капельками и холодил ему пальцы.

— Вы точно знаете, что сказать.

— Значит, вы уже во мне разобрались.

Алексис засмеялась:

— Лучше говорите дальше. Я скажу, когда вы перейдете границу.

Игривая, подумал Небесный Конь.

— У вас слабость к мужчинам, которые производят сильное впечатление.

— Опять вы про «присутствие».

— Да. Предчувствие беды. Вас к этому влечет. К опасности.

Она уставилась на него, и тьма набежала на ее лицо, мысли стали плотными, из-за чего ее улыбавшиеся губы напряглись.

— К какой опасности?

— Не уверен, не могу сказать точно.

— И это вы-то, Скайлер! — Она рассмеялась, прогоняя серьезность. — Не уверены?

— Пока еще нет. Не на сто процентов.

Она перегнулась через стол и поцеловала его.

— А как вам это?

Выражение его лица не изменилось ни на йоту.

— Вы смелая. Я бы ни за что не подумал, что вы это сделаете.

Он не был разочарован. Поцелуй был мягкий, не резкий или навязчивый. Это был возбуждающий, томительный поцелуй, пусть даже мимолетный.

Она посмотрела ему в глаза.

— У меня самые что ни на есть жгучие, зловещие глаза. — Он улыбнулся, глядя сквозь стакан с водой, потом поставил его. — Они вам нравятся?

Она чуть покачала головой и нервно оглядела ресторан. Отставив тарелку, она сложила руки на бледно-голубой скатерти.

— Давайте поговорим о вас. Это наше третье официальное свидание, а вы мне о себе ничего не рассказали.

— Обо мне нечего рассказывать.

— А ваши родители?

— Расскажите мне о ваших.

— Я больше не хочу говорить о себе. Вы не сказали мне о ваших. Сначала вы.

— Нет. — Он глотнул воды. — Сначала вы.

Он знал, что в конце концов она уступит.

— Ладно. — Она выпрямилась на стуле, ее настрой чуть сник, и она рассказала ему о своей матери Элизабет, о том, чем она занималась в Лос-Анджелесе.

Алексис ненавидела все это. Она не выносила писателей. Они всегда были такие самодовольные, всегда говорили о своей писанине. Она рассказала ему о своем отце, монтажере, который умер пять лет назад.