И, чуть прищурившись, Кравцов сказал как можно ехидней:

– А наговорили, наговорили-то!

– Чего наговорили? – тут же насторожился Иван.

– Да много чего. Хулиган, бандит, разбойник! А ты, оказывается, тихий парень. Ну, увели невесту, тоже мне беда! Ты спокойно, спокойно! – предупредил Кравцов, хотя Иван еще и не думал беспокоиться. Но вот услышал слова Кравцова – и побледнел, и, похоже, начал становиться в самом деле беспокойным. Хотел что-то сказать, но Кравцов не дал: – Ты, кстати, чего это оружейным маслом смазывал? Воняет на весь двор.

Иван опять хотел ответить, и опять Кравцов не позволил, гнал дальше:

– Надо думать, ты топор смазывал. Чтобы острее был? Ружья-то ведь у тебя давно нет. А хоть и было бы, зачем оно тебе? Спокойно, Ваня, не волнуйся.

– Я...

– Что? Не волнуешься? Ну да, ну да. А ручки-то? Ты посмотри, Ваня! Судорогой же ручки сводит, аж пальчики побелели! Аж дрожат они у тебя, ручки-то. Нельзя, Иван, эмоции в себе держать. Женщины – плачут. Мужчины должны действовать. Или ты уже поплакал? Тогда ясное дело. Поплакал – и успокоился.

Нелегко было Кравцову оскорблять человека, но он это делал – и понятно почему. Он видел при этом, что Иван тоже все понимает. Но знал по опыту: провоцируя кого-либо на совершение активных действий, не надо это скрывать, наоборот, чем откровеннее, тем скорее противник впадет в неистовство.

Но Иван еще держался. Он даже положил топор. И спросил почти вежливо:

– Может, скажешь все-таки, что нужно?

– Да ничего, родной! Я же говорю: познакомиться пришел, посмотреть. Вот, посмотрел.

– И что увидел?

– Да ничего, собственно. Дембель как дембель. Ты в ВДВ кем служил? Не в пошивочной службе? В смысле: парашюты починял для тех, кто прыгает.

Иван хмыкнул и опять взял топор, чтобы заняться работой. Дескать – не прошибешь. Но Кравцов продолжал прошибать:

– Тихо, Ваня, тихо! Не урони топорик. После иголки с ниткой тяжело, наверно? А? Да нет, я шучу, ты не сердись, тебе наверняка даже стрельнуть дали раза два. Или три. Больше нельзя, а то еще попадешь в кого-нибудь. Спать будешь плохо. Нет, ты молодец. Железный характер. Тебя смешивают с этим самым, как оно у вас тут в деревне называется? С навозом, вот. А ты терпишь. Правильно. Характер выше всего! Или тебе брома двойную порцию подмешивали? Навсегда успокоили? Молодец, Ваня, молодец!

И не выдержал Иван. Перехватив поудобней топор, он пошел на мента.

А мент вскочил с поганой улыбочкой, руки развел, приглашает:

– Иди, Ваня, ко мне, иди...

Кравцов все рассчитал верно. Сейчас Иван замахнется, бросится, надо провести прием, уронить его на землю, замкнуть руки наручниками – и все. И с полным основанием можно запереть в администрации, как в месте временного ареста. И свадьба пройдет спокойно, а там видно будет.

Но Иван не набросился и не замахнулся.

Он вдруг широко улыбнулся, бросил в сторону топор и вытянул вперед руки, растопырив пальцы, будто на приеме у невропатолога.

– На! – сказал он. – Смотри! Не дрожат. Не получилось у тебя, Паша!

И хоть пальцы Ивана все-таки подрагивали, Кравцов и сам понял: не получилось.

Промахнулся он. Не попал в характер Ивана. Значит, этот характер намного сложнее и труднее, чем он предполагал. И чего ждать теперь – неизвестно.

По-хорошему надо бы, не ища повода, взять Ивана да и запереть просто так на время свадьбы. Но тут характер самого Кравцова идет поперек: не может он в одну минуту переступить нажитые годами принципы.

А Иван, если и сомневался до прихода Кравцова, делать ли то, что задумал, теперь решил точно: делать.

Кравцову же осталось ждать и наблюдать. Вадику он поручил то же самое.

– То есть мне совсем не пить и обходить окрестности? – уточнил Вадик.

– Обходить не обязательно. Просто – посматривай. Я почему тебе говорю: ты человек с головой, сумеешь себя удержать и не пить на свадьбе.

– Я вообще, Павел Сергеевич, решил больше не пить, – признался Вадик. – Потому что спивается же нация!

– Ты прав. Один человек не пьет – нации уже легче. Я серьезно, между прочим.

И была свадьба.

И народ пел, пил, ел, плясал, кричал «Горько!».

Ольга и Андрей целовались.