Но внезапно 21 марта немцы начали мощный натиск на позиции британских войск у Камбре; дивизия за дивизией, они обрушивались на противника и, подавив его сопротивление, прорвали фронт. Англичане отступали — с каждым часом катастрофа казалась все более неминуемой. Джимми Хиггинс ежедневно следил по карте военных действий у входа в редакцию «Геральда», как по мере поступления последних телеграмм углубляется огромный прорыв британских линий и стрелка направляется прямо вниз, к сердцу Франции. Три дня, четыре, •пять продолжалось это страшное рассечение фронта, и весь мир, затаив дыхание, следил за ходом битвы. Даже Джимми Хиггинс был потрясен этими событиями — теперь он уже достаточно разбирался в военной обстановке, чтобы поднимать, какое значение может иметь победа Германии. Надо было обладать очень крепким пацифистским нутром, чтобы, предполагая возможность такого исхода событий, не заколебаться.

Именно таким нутром обладала товарищ Мэри Аллен; в своем фанатическом пылу она считала, что безразлично, какая банда разбойников правит миром. Столь же твердокаменным оставался и товарищ Шнейдер. Этот знал свое: Германия — родина и колыбель социализма, для человечества будет счастьем, если немцы победят,— тогда немецкие социалисты мало-помалу объединят весь мир в единую федерацию. Сейчас товарищ Шнейдер открыто ликовал, видя новое доказательство германского превосходства и всепобеждающей германской дисциплины. Однако почти все остальные местные социалисты были подавлены, ибо они понимали, какая опасность нависла над цивилизацией.

Джимми читал телеграммы с театров военных действий в витрине «Геральда», потом шел смотреть на военные занятия, а оттуда вместе с Эмилем Форстером в «буфетерию» Тома. Он всегда относился с восхищением к Эмилю, а молодой рисовальщик ковров, измученный домашними ссорами, был рад, что есть кому излить душу. Он помогал Джимми лучше понять, что означает разгром англичан, какие это повлечет потери в орудиях и военном снаряжении и какое бремя наложит на Америку. Ведь кому как не Америке придется восполнять все эти потери и шаг за шагом выбивать немцев из захваченной части Франции.

Джимми слушал, а потом долго стоял и изучал карту, постепенно увлекаясь новой наукой — военной стратегией. Кто хоть раз отдался во власть этой игры, тот, считай, пропал навсегда. Для него люди уже больше не человеческие существа, страдающие, голодные, истекающие кровью, агонизирующие, а фигуры на шахматной доске; он распоряжается ими, как игрок своими фишками или купец своим товаром: он подразделяет их на бригады, дивизии и корпуса, передвигает их туда и сюда, подсчитывает, у кого погибло больше — у него или у неприятеля; & критический момент он вводит в бой свои резервы, расплачиваясь человеческими жизнями за захват какой-нибудь точки, стирая с лица земли тысячи, десятки тысяч людей одним мановением руки, одной карандашной «птичкой», одним нажимом на электрическую кнопку! Коль скоро он усвоил такой взгляд на жизнь, то сердце его окаменело и никаким пацифистам и гуманистам его уж не пронять. Он — автомат, сеющий разрушения; он — спелое яблоко, которое «вот-вот свалится на колени к богу войны; он — осенний лист, который будет подхвачен первой бурей патриотизма и унесен на гибель, на смерть.

Как-то вечером, вернувшись к Мейснерам, Джимми услыхал новость, очень его обрадовавшую: приехал из лагеря Шеридан товарищ Станкевич. Оказалось, что тот,

кому он продал табачную лавку, не расплатился с ним, и Станкевич получил на три дня увольнение, чтобы привести в порядок свои дела.

— Знаете, он замечательно выглядит!—заметил Мейснер.

Поужинав, Джимми побежал на угол в табачную лавчонку. Вот уж никогда бы он не подумал, что можно настолько измениться,— его друг стал в полном смысле слова неузнаваем. Морщины, старившие Станкевича, исчезли, плечи распрямились, и весь он словно вырос; это был совершенно другой человек — загорелый, румяный! В былые дни они любили подурачиться, как мальчишки: нацелят кулаки и давай тузить друг друга да еще сделают вид, будто метят по носу, или схватятся за руки и жмут изо всех сил — кто, мол, дольше выдержит. А сейчас, не успел Станкевич! сдавить Джимми кисть, как тот взмолился:

— Да ну тебя! Пусти!

— Что, не узнаешь? — тараторил Станкевич.— Я прибавил двадцать фунтов, да, да, целых двадцать фунтов! В армии насчет работы строго, но обращаются вообще хорошо. А жратва такая, какую мы с тобой никогда не могли позволить себе по нашим заработкам.

— И ты доволен? — изумленно спросил Джимми.

— Еще бы! Что за вопрос! Я узнал такие вещи, которые мне и не снились. Теперь я все знаю про эту войну!

— И ты веришь, что она нужна?

— Конечно, верю! Что за вопрос! — Товарищ Станкевич говорил, возбужденно стуча кулаком по прилавку.— Мы непременно должны победить! Мы должны разбить юнкеров! Я бы пришел к этому мнению, даже если бы не поступил в армию, из-за одного того, что они вытворяют в России.

— Но ведь революция...

— Революция может подождать и годик и даже два. На что нам эта революция, если ее разгромят юнкера? Нет уж, пусть прежде немцев вытурят из Румынии, из России, из Польши. Не забывай, что в американской армии очень много румынских и польских социалистов, и кайзеру придется туго, когда он встретится с ними во Франции, ой, как туго!

Итак, Джимми принял новую дозу патриотизма, на сей раз довольно внушительную, потому что Станкевич, захваченный своей новой верой, был не менее азартным