— Разве что!

Нет же —

выписал брата, одел, приютил, накормил; пожалевши, отдал, что важней справедливости, этот линючий конвертец; лишил себя чести… —

— И это есть «средняя»?

— Коли вы брезгуете справедливостью, — вспыхнул глазами кровавыми.

Полудугу описал: и — с упругим голопцем, рванув Никаноровы рвани, — к профессору:

— Все человек превозможет!

Как раненный насмерть, страдающий тигр, протянулся рукой за пакетцем на рваный карманик:

— Пускай погибает в вас личная истина в истину класса: нет, вы — отдадите!

Профессор, найдя разрезалку, случайно зацапанную, в своем рваном кармане, усищами сделавши —

— «Ась?» — подбородком вдавился в крахмалы, как зубы защелкавшие.

Он хватил разрезалкой товарища старого, чтобы в борьбе обрести свое право, и — полудугой — мимо Тйтелева, — сорвав скатертцу, бросив ее пред собою, и — головая, — дернулся с громким расплохом на двери, которые выкинулись, точно руки из недр.

Никанор отлетел с синей шишкой.

Никто не погнался.

Просунулся Тителев:

— Ну и буржуище!

Тут же, движенье вобрав, став в пороге и перетирая сухие ладошки, он выбросил:

— Эк же!

Стальная душа у него.

Никанор, отлетевши к диванчику, из-за плеча Серафимы бородкою ухо чесал Серафиме с весьма угрожающим шопотом; тер себе синюю шишку; и пальцем на что-то показывал.

А Серафима — с губой, отвисающей глупо, толкалась плечом под губою его, выгнув спину дугою.

Шарахались оба —

— от пятками пятавшего старика

— и от —

— Тителева,

— прижимавшего в кубовый угол огромную, бразилианскую бороду.

— Ты справедливость свою, — гребанулся профессор рукой и ногой, — показал мне…

Сломался другою ногою под задом, вцепившися фалдами в пол: не профессор Коробкин, а злой, шестипалый тарантул, прыжками огромными прядавший, —

— около, —

— желтой и нервной осы, просадившей впустую от брюха оторванное — свое — жало!

Оса — домирала:

Отдельное, нервное, жало, без туловища быстрым сжимом: подергалось!

— Насмерть трамвай раздавил, говоря рационально, жену: тебе жалко?

Из красного лая — на кубовый сумрак:

— Допустим, — просумеречило.

— В мгновениях рвутся — аорты, артерии: ты, эгоист, — слез не льешь? Ты животное, как и баран, — жрешь баранину?

— Галиматейное!

— Не эксплоатируй, буржуй, класса «sapiens», орангутанга, которому сифилис ты прививал: ради целей научных, полезных одной разновидности, но не полезных другой; род же — общий-с!

И лбиною, точно булыжником яйца, — закокал по лбу он:

— Хозяйство планеты, — скудеет: и ты, социалист и хозяйственник, завтра подпишешься под зарезаньем рабочим рабочего в равносвободной планете, чтобы миллиарды рабочих дитенышей скудный последний кусочек не вырвали б у миллионов оставшихся: ради спасенья «homo».

— Негомкайте и не хватайтесь за этот вопрос! — пересчитывал крапы обой себе в руки сжимающий Тителев, — мы, социалисты, расширим хозяйство планеты: планетами же.

— Убывание скорости света — доказанный факт: убивает хозяйство созвездий — в пропорции геометрической

— Ты-то, — и Тителев свесил с колена носок, — разогреешь созвездия?

— Да-с!

— Чем?

— Любовью.

— Пустой парадокс!

Никанор с Серафимой, не смея приблизиться ближе, шептались: случилось или не случилось ужасное что-то между — сумасшедшими?

Что перед ними разыгрывалось? Пререкание дружеское с очень жуткими шутками и реквизитами страшных гримас?

Или тут — нарушение всех человеческих и нарицаемых бытов в едва ли понятные, ненарицаемые: в насекомьи!

— Мне боязно!

— Вопрос не во мне-с: согреваю вселенную я или — нет; она ухает смертоубийствами солнц; чтобы их отогреть, надо броситься к атому и к овладенью теплом, скрытым в нем; а не строить убийства из планов, весьма справедливых; я грею вселенную — сопротивлением; в этот момент…