Шрифт:
— О нем.
И он гладил головку, к груди прижимая.
Весенняя струйка лепечет у ног: —
— все-все-все: понесу расскажу!
Ставши струйкой, — она вылепетывала то, о чем рассказать не сумеет писатель.
За дверью едва Серафима расслышала:
— Пелль-Мелль-отель — говорите?
— Тридцатый номер?
И не удержалась: просунула голову.
— Есть!
И профессор отпрянул под лампочку, быстро записывая.
Но увидев малютку, он книжечкою записною — в нее, а свободной рукою с дивана Леоночку сдернувши, на Серафиму швырнул; повелительно рявкнул;
— Мой друг!
И — светящийся диск, а — не глаз!
— Прошу жаловать!
Руку, одну, Серафиме за спину, другую за спину Лизаше:
— Лизаша Мандро!
Друг о друга носами их тыкнул; и — выскочил в дверь.
Посмотрели друг другу в глаза: золотые, сияющие, — в изумрудные канули; ахнув, всплеснули руками:
«Лизаша, которая, и о которой!»
Смеяся и плача, упали в объятия.
А шуба медвежья прошла мимо двери: прошаркали ботики.
Глупая рыба — Вселенная
О, переполненное, точно вогнутый невод, звездой, — несвободное, обремененное небо!
О, — то же звездение: праздное!
Тителев мерз на дворе, больше часу разглядывая, как ничто закачалось дрожащими и драгоценными стаями.
Звезды, —
— зернистые искры, метаемые, как икра,
как-то зря, —
— этой рыбой —
— вселенной!
Глаза прозвездило до… мозга.
И он полетел через двор, наклоняясь с напором, со стропотством: быстро, ступисто шагнул на подъезд; бахнул дверью передней тетеричкой: в дверь кабинетика.
А из гостиной к нему — шаг Мардария, вышедшего через люк из подполья.
И он застопорил крепким затылком, ушедшим в плечо; пережвакнул губами, зубами кусая плясавшую трубку; отсчитывая и пересчитывая синие каймы ковра; и вся быстрость. которую он развивал на бегу, улизнули в него; скосив глазик, посапывая и надувшися из-за усов, гладил бороду, громко упоря носком, ударяющим в пол.
А Мардарий, ему на плечо положив жиловатую лапищу, из-за плеча протянулся: усами оранжевыми:
— Ну?
— Что «ну»?
И Мардарий — глазами в глаза:
— Дело это.
Бесцветны стальные глаза: призакрылись; и — брысил ресницами; но наливалась височная синяя жила; и смыком морщин, точно рачьей клешнею, щипался.
И понял Мардарий: проваливалось дело это.
А «Титыч», —
— партийная кличка, —
— разглядывая корешки переплетов, смекал, точно мерки снимая: ушами, плечами и пальцами что-то учитывал он: —
— не казалось, что он выбивался из сил, когда он выбивался: мог спать, продолжая работу во сне; и скорее откусишь усы и тебе оторвет нос от перца, чем корень поймешь, тот, в который вперился он, перетирая сухие ладони, как будто готовясь себе операцию сделать.
— Мардаша, Мардаша, — и желтая, шерсткая вся борода разъерошилась:
— Стоп.
Свои пальцы зажал, будто он позвоночник, свой собственный, сламывал.
— Эк, дурака стоит дело: я — прост, как ворона!
Вдруг книжицу выщепнул; перевернувшися, крепким движеньем метнул через стол, точно диск, прямо в руки Мардарию:
— Дельная!..
— Вы — не читали?
— Прочтите…
А сам — вне себя; голова, — как раскопанная муравьиная куча: в ней выбеги мыслей единовременных — усатых, коленчатых и многолапых, туда и сюда!
— Куй железо!
Превратности смыслов, их бег друг сквозь друга, друг в друге, как в круге кругов, из которых куют сталь решений; но — замкнутый череп!
Круг — замкнут!
— Остыло железо!
И бросивши бороду, два острых локтя откидом спины в потолочный, седой, паутиной обметанный угол, — локтями на стол, головою — на руки: с громчайшим —
«Мардаша, нет выхода!» —
— пал!
Знал Мардарий, какие тяжелые трудности преодолел он, чтоб дело с профессором честно простроилось, как эти трудности скромно таил; и —
— в то время, —
— когда он — под бурей и натиском стоя с увертливой сметкой боролся, подкапываясь под партийных врагов: и обуздывал головотяпов товарищей.