– Нет, конечно же, нет, – улыбнулась Стиви. – Но у тебя ведь есть внук, Ливи, и я не могу представить себе, как ты проведешь остаток жизни, так и не видя, как он растет, не получая от этого удовольствия. Ведь ты уже и так пропустила время, когда рос твой сын…

Какое-то мгновение Ливи еще владела собой, кивнув Стиви, как будто соглашалась с ней. Но глаза ее стали наполняться слезами, а черты лицам смягчились, расплылись.

– О, Господи, Стиви, – сказала она. – Я прямо и не знаю, что мне делать.

Стиви обняла ее, с нежностью, обещая поддержку. Так она всегда мечтала обнять свою мать.

– Ливи, не должно быть выбора между счастьем Кари и твоим. А ты так все устроила, да еще держалась за свою территорию так яростно, что Кари ничего не оставалось, как объявить тебе войну, чтобы получить то, что он хочет и в чем нуждается. Но ведь он не только твой сын, он и сын Кена – пусть даже Кен не успел вырастить его. Я уверена, что Кари хочет делать вещи, которые передал бы ему отец. А ты сохранишь за собой всю свою власть.

– Тут не может быть выбора. Или ты правишь всем, либо уходишь в сторону. – Ливи высвободилась из рук Стиви. – А что тогда останется мне?

– Ливи, если ты сама никогда не умела делиться властью, не думай, что этого не может Кари. Поговори с ним… как мать, а не как работодатель. Выслушай его, выясни, в чем он нуждается. А вдруг окажется, что он вовсе не хочет…

Ливи задумчиво кивнула и улыбнулась:

– Пожалуй, я попробую. Спасибо, Стиви. И послушай… если я столкнусь с какими-то новыми обстоятельствами – и постараюсь быть более деликатной и осторожной в их изложении, – может, я и передумаю, что мне делать с Энн…

Лицо у Стиви прояснилось.

– И тогда ты немного подождешь с публикацией этой истории?

– Да… пока то же самое будет делать и Дени Викерс.

Они снова обнялись. Затем Стиви взяла Ливи за плечи и отстранилась, глядя на нее.

– Знаешь, до завтрака остается еще час. Не хочешь ли еще поучиться плавать? Действительно, нет ничего лучше этого для…

Ливи со смехом вырвалась:

– Нет, благодарю. Ты и так уже достаточно многому научила меня для одного дня.

Глядя на удалявшуюся Ливи, Стиви вздохнула и подумала, как хорошо было бы ей и себя наставить на путь истинный так же просто, как она это делала с другими. Необходимость поговорить и выяснить отношения с Дени стала еще более безотлагательной, и все-таки Стиви не была уверена, что сможет одержать верх в этом поединке. Она не могла заставить себя оказаться лицом к лицу с женщиной, состоявшей в таких отношениях с Ли – и которая нуждалась в нем и использовала его точно таким же образом, как не щадила и себя – и постоянно жертвовала им ради своей профессии.

Она вернулась к себе и позвонила по селектору на кухню, чтобы кто-нибудь принес ей завтрак. Обычно она ела в столовой вместе с «путницами», но сейчас ей хотелось выпить кофе в одиночестве, чтобы успеть проглядеть почту.

Лишь просидев у себя в кабинете около часа – выпив кофе и так и не притронувшись к почте, – она осознала, что истинная причина ее уединения заключалась в том, что ей не хочется видеть Дени Викерс. Разумеется, это было бессмысленно. Как могла она рассчитывать работать дальше, если среди «путниц» находилась такая, с которой ей не хотелось встречаться.

И все-таки она просидела еще с полчаса и написала, по крайней мере, благодарственное письмо в Белый Дом с подтверждением своего согласия приехать для вручения награды. Она скрепляла печатью конверт, когда раздался резкий стук в дверь. Не успела Стиви ответить, как в комнату вошла Джин Фелбер, одна из сотрудниц.

– Прости, что помешала, – сказала она торопливо, – но ты нужна, Стиви.

– В чем дело? – спросила Стиви. Редко кто-либо вызывал ее таким образом, если только в этом не возникало крайней необходимости.

– Только что приехала Канда Лайонс, – ответила Джин.

– О-о! – Больше вопросов у Стиви не возникло. Все касавшееся Канды Лайонс – ее карьера и личная жизнь – превратилось в серию сплошных несчастий и чрезвычайных происшествий. И ее решение приехать в Оазис фактически стало прямым результатом ее недавнего ареста и обвинения в воровстве, покушении на личность и хранение наркотиков. Судья Уильям Хардести из Лос-Анджелеса не поверил словам Канды, что она не собиралась брать ожерелье с изумрудом в пятнадцать каратов у Картье во время автородео, а также ее заявлению, что две унции кокаина, обнаруженные у нее в сумочке детективом при обыске в магазине, не принадлежат ей. Не поверил и ее утверждению, что она защищала себя, когда набросилась на охранника, арестовавшего ее. Или три месяца на исправление, или она отправится в тюрьму надолго – таково было решение судьи. Вот и пришлось Стиви браться за дело. Выйдя из своего офиса, Стиви направилась к входу на территорию коротким путем, мимо спортплощадки, где в разгаре была игра в волейбол. «Mens sana in corpore sano», [7] лозунг над входом, звучал помпезно, но Стиви знала, насколько это верно, и узнала это еще тогда, в те времена, когда она, слишком юная, чтобы верить в собственную смертность, едва не разрушила свое тело – и стояла на пороге разрушения души. И теперь твердо верила в ту золотую нить, что связывает ее тело и дух; она постоянно видела, что если под угрозой физическое состояние человека, то меняется и его мышление, и наоборот. И когда она направляла эмоционально борьбу своих пациенток с пристрастием к алкоголю и наркотикам, то упражнения помогали им и излечивать их тела, ослабленные и наказанные недугом.

Пока Стиви шла, она вспоминала все, что знает о Канде Лайонс, и лишь печально качала головой от той хроники неудач и рискованных поступков, которая привела Канду сюда. Канда Лайонс записала дюжину платиновых дисков, получила приз киноакадемии за один-единственный фильм, в котором снялась. И теперь ослепительная карьера оказалась разрушенной из-за пристрастия Канды к кокаину, которое она никогда и не трудилась скрывать, миллионы долларов были украдены или рассеялись сами собой, а она оказалась обречена на бесконечную битву с судебными органами, которые наложили арест на все ее оставшееся имущество. Стиви тем более было грустно оттого, что она вспоминала, насколько музыка «Уандерс» – группы, из которой вышла Канда, – была частью ее юности, и как любила она тогда слушать Канду Лайонс. Вспомнив, Стиви стала напевать самую популярную песню конца шестидесятых, «Посмотри, что сделала со мной любовь».