– Эй, Стиви, ты меня не так поняла. Я смеялась потому… просто сейчас ты очень напоминала Валентину – когда та читает мне нотации насчет моей испорченности. Но слушай, она права, и ты тоже. Мне правда очень жаль…

Стиви села на место и потрясла головой. Какие бы ошибки Пип ни делала, она умела признаваться, что не права. Какое золотое качество, как оно нравится Стиви после стольких лет жизни рядом с постоянной и непререкаемой правотой адмирала.

– Разумеется, – продолжала Пип, – это ее вина, знаешь ли. Великая княгиня была звездой еще до моего рождения, поэтому я совершенно не знаю, что такое бедность. «Моя дочь будет иметь все», – произнесла Пип басом. – Так она сказала, когда я родилась, и я действительно всегда имела так много…. – Она вперила в Стиви огромные черные глаза. – Вот так я извинилась перед тобой, если я оскорбила твои чувства.

– Ладно, – сказала Стиви. – Я, пожалуй, тоже бываю слишком скорой на обиду, если дело касается некоторых вещей, – добавила она с новой для нее искренностью.

Пип откусила от своего гамбургера, устраивая почти комическое представление, как она все это выдерживает ради Стиви. Сделав глоток кока-колы, она сказала:

– Теперь я должна вернуть долг, Стиви. Ты мне только что дала урок того, как быть бедной, теперь давай я покажу тебе, как живет другая половина. Позволь мне пригласить тебя сегодня на вечеринку, Стиви. Тебе это ничего не будет стоить, я же обещаю, что будет весело.

Стиви вспыхнула от радости, услышав приглашение, однако заколебалась.

– В чем дело? – спросила Пип, и морщина пересекла ее сливочный лоб. – Это не будет какая-нибудь напыщенная гадость, какие устраивают в центре, если тебя беспокоит это. Это в Забегаловке. – Она подождала реакции Стиви, а когда ее не последовало, добавила: – Эй, да ты ничего не слышала про Забегаловку – шалман Самсона Лава? Он так ее назвал, потому что делает там свои фильмы и рисует картины, и там вообще происходит все остальное…

Теперь до Стиви дошло. Хотя она не слишком разбиралась в искусстве, имя художника Самсона Лава она, уж конечно же, слышала. Он является одним из китов нового направления, и в число его друзей входили киноактеры, политики, мультимиллионеры, бизнесмены, даже особы королевской крови.

– Мне бы хотелось пойти, – сказала Стиви, – однако… подойду ли я к этой компании?

– О, не беспокойся, – весело сказала Пип. – Ты сразу почувствуешь себя как дома.

– А вечеринка… формальная?

– У Самсона ничего не бывает формальным в строгом смысле слова. Он просто ставит все с ног на голову, когда проходит мимо, и все стараются следовать его манерам.

– О'кей, – согласилась Стиви. – Я пойду. – Она стала прикидывать, все ли из лучших вещей купила великая княгиня Валентина у Патрика. После той выручки, которую Стиви сегодня принесла, он, уж конечно, позволит ей взять напрокат что-нибудь особенное.

– Просто сиди и смотри, Стиви. И этот вечер ты будешь вспоминать долго. А Самсону ты обязательно понравишься.

Абсолютная убежденность, с какой Пип произнесла это, заинтриговала Стиви.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, – ответила Пип. – Ведь ты моя подруга, правда?

Стиви уставилась на Пип. Подруга. Ей показалось, что она слышит это слово впервые в жизни. Как успокаивающе и солидно оно звучало, обещая ей нечто, чего до сих пор она совсем не знала.

– Да, – ответила Стиви – Я… я твоя подруга.

Держась за руки, Стиви и Пип пересекли Мерсер-стрит на границе, отделявшей Сохо от Малой Италии, и подошли к возвышавшемуся впереди помпезному зданию бывшего завода, насчитывавшему несколько этажей.

– Вот где все это, Стиви! – возвестила Пип. – Вот где она, Забегаловка.

Стиви почувствовала некоторое разочарование. После всех разговоров Пип о фантастической вечеринке место, куда она ее вела, показалось снаружи довольно нерасполагающим; его неряшливость подчеркивалась множеством затемненных окон, которые казались завешенными тяжелыми драпировками. Единственным признаком веселья был бьющийся ритм рок-н-ролла, который просачивался на улицу достаточно громко, так что его можно было принять за отдаленные грозовые раскаты.

Однако едва лишь девушки, шагнув с мостовой, прошли через ржавые ворота, как впечатление у Стиви начало меняться. Украшая стены узкого вестибюля, здесь висели некоторые из широко известных, красочных портретов работы Самсона Лава – Мао, Мерилин и Ричард Никсон. А пол был устлан сверкающими, белыми, твердыми щепками – создавая видимость дорогого ковра, и в центре всего этого стоял двадцатилетней давности «форд» – конвертибль. На заднем сиденье «форда», сделанные из чего-то, что напоминало тысячи склеенных между собой лейкопластырей, находились скульптурные изображения мужчины и женщины, занимающихся любовью; ноги женщины были задраны кверху.