Была ли Пип в отчаянии? – хотели они знать. Немного, ответила Стиви, но у нее часто менялось настроение; всегда было трудно сказать, что Пип Мейсон чувствует в данный момент.

Какие пилюли и сколько проглотила Пип? – спросили они. Стиви не знала, она не была уверена. Она старалась объяснить, что они затеяли игру, а когда увидела, что полицейские покачали головами, она сказала: нет, это было не так, Пип была в депрессии, но в здравом рассудке. Она была не такой, как они подумали, не какой-то там свихнувшейся на наркотиках, испорченной, богатой девчонкой, которая сиганула из окна.

– Нет… она не любила ЛСД, – объяснила Стиви. – Все это были просто тонизирующие и успокоительные. Она сказала, что идет в ванную… вот и все. Может быть, она почувствовала немного тошноту. Может, вышла немного подышать. Это был несчастный случай… О, Боже, это точно был несчастный случай… – Стиви бурно зарыдала, ее стройное тело сотрясалось от плача, а слезы на глаза не приходили. Она почувствовала на своем плече сильную руку, но утешения она не принесла.

Кто-то протянул ей стакан воды. Она немного выпила, закашлялась и стала икать так сильно, что едва могла дышать. Когда она пришла в себя, допрос возобновился. Полицейские записывали все, что она говорила, и все-таки Стиви чувствовала, что они ей не верили. Взяв ее адрес, они сообщили, что ее могут снова вызвать для дачи показаний.

Когда они предложили подвезти ее домой, она потрясла головой. Ей казалась невыносимой мысль сидеть сейчас одной дома, нет, не теперь. Но куда она могла пойти? Единственным, о ком она могла подумать, был Самсон. Ведь он находился у истоков ее дружбы с Пип, и хотя повернулся к ним спиной, он был тем человеком, кто знал, как много Пип значила для нее.

– Я не уйду отсюда! – завизжала она, когда девушка, которая подошла к двери, сказала, что Самсон сейчас ест праздничный обед. Прорвавшись внутрь, она очутилась в мраморном фойе и выкрикнула его имя громче, чем когда-либо кричала в своей жизни. – Самсон! Самсон!..

Через минуту он спустился вниз по лестнице, его костюм состоял из синей кружевной рубашки и синих бархатных бридж – с ног до головы Маленький Синий Мальчик.

Он улыбнулся и протянул руку, словно приветствуя ее, случайно забежавшую в гости.

– Милая Стиви… что за приятный сюрприз, – произнес он. Затем, словно ужасный крик не насторожил его, он взглянул на ее искаженное лицо. – Но скажи мне, что с тобой? – спокойно спросил он.

Она старалась что-то сказать, но слова не шли, и она просто бросилась на грудь Самсону. Он держал ее и гладил ей волосы; от этого нежного жеста Стиви стало больно за все, что она потеряла. Он отвел ее в гостиную, которая до потолка была заставлена ящиками и коробками, усадил на диван и осторожно прикоснулся к ее щеке.

– Что с тобой? – повторил он. – Ты попала в какую-нибудь беду, Милая Стиви?

– Это Пип, – еле выговорила она. – О, Господи, Самсон, Пип мертва, она мертва… – Она уткнулась ему носом в плечо и начала бормотать подробности, пока ее не захлестнули рыдания, которые залили его шелковую рубашку солеными слезами. Он вздохнул, но ничего не сказал, и сквозь звуки своих собственных рыданий Стиви слышала равномерное тиканье старинных часов, стоявших у входа в комнату.

Наконец Стиви отстранилась и поглядела ему в глаза, с немой мольбой. Ей нужна была какая-то реакция с его стороны. Однако он не казался ни опечаленным, ни удивленным.

– Она мертва, Самсон, – повторила Стиви. – Это просто уму непостижимо.

Самсон слабо улыбнулся ей:

– О нет, Милая Стиви, я понимаю это. Лишь то, что происходило до этого, было непостижимо. Смерть – самая реальная вещь на свете. И Пип была готова к ней.

– Готова? – Стиви отпрянула от него, черствость Самсона поразила ее с силой физического удара. – Самсон, ведь она была такой юной, полной…

– А ее десять минут в свете прожектора остались позади. Она вся осталась в прошедшем времени, Стиви, и понимала это.

Стиви потрясла головой, дивясь холодным, жестоким рассуждениям Самсона и не желая их принимать. Впрочем, теперь она увидела, что кое-кто из Самсоновой свиты спустился на несколько пролетов лестницы, они стояли и слушали. И все это было не что иное, как представление для них.

– Почему бы тебе не отправиться домой и не отдохнуть, – сказал Самсон. – Ты выглядишь…

– Нет! – крикнула она, ненавидя Самсона, но все еще нуждаясь в нем, мечтая, чтобы вся эта страшная реальность снова превратилась в иллюзию, чтобы она смогла посмотреть на трагедию с Пип, как на будничный эпизод в спектакле, поставленном в театре.

– Прошу тебя, Самсон, можно мне остаться с тобой хоть ненадолго? Пожалуйста, не выгоняй меня сейчас…

Он заколебался, но лишь одно мгновение.

– Ладно, – согласился он со вздохом. – Я дам тебе кое-что, чтобы ты заснула. А когда почувствуешь себя отдохнувшей… – Он не договорил, потому что стал рыться в ящичке с пилюлями, который всегда был при нем, и извлек два нембутала.

Стиви покорно взяла их и удалилась в одну из верхних комнат. Не раздеваясь, она улеглась на постель и стала ждать прихода сна. Но этих успокоительных средств было недостаточно, чтобы стереть те последние минуты, проведенные с Пип, запретить сознанию прокручивать их вновь и вновь. Неожиданно ли Пип решила, что жизнь невыносима для нее? Стиви понимала, что это такое – считать себя пропавшей и потерпевшей поражение, не верить, что впереди может быть что-то хорошее, но не могла и вообразить, что можно и в самом деле сделать этот последний шаг, после которого уже ничего нельзя изменить.