– Это очень ценные сведения. – В глазах Эшфорда светилась гордость, гордость за ум и находчивость необыкновенной Ноэль. – Теперь мы должны возбудить подозрение у полиции – пусть выясняют у Бариччи, почему убитая опасалась его… Если же мы установим, что визиты Бариччи участились непосредственно перед ограблением, то снова можем привлечь внимание полиции к этому факту. Мы даже подскажем полиции мысль о том. что Бариччи, возможно чем-то угрожал Эмили и ее нервозность могла объясняться именно этим. Не хотел ли он раскрыть тайну появления у нее сапфировых сережек?

– Ну и что? Могут его арестовать на основании столь шатких подозрений? – усомнился Эрик.

– Но они вернутся к расследованию и допросят его снова. На сей раз с большим пристрастием – И это поможет открыть ящик Пандоры, чего так боится Бариччи. Особенно если, как я подозреваю, картина Рембрандта все еще находится у него. Подозрения полиции затруднят ее продажу. – При этих словах Эшфорд бросил торжествующий взгляд на Эрика и Ноэль. – Короче говоря, все это выбьет Бариччи из колеи. А я добавлю масла в огонь, использовав доступные мне рычаги давления.

– Это уже звучит обнадеживающе, – согласился Эрик.

– А все начинается с этого, полиция любит, когда в руки ей попадают вещественные доказательства. – Эшфорд разглядывал сережки, поворачивая их на ладони. – По словам Мэри, поклонник леди Мэннеринг подарил их ей месяца два назад… Прекрасно. Я так понимаю, что это было до рождественских праздников, и пусть эта дата станет отправной точкой в нашем расследовании. А я постараюсь выяснить точно, когда и кем они были куплены. – Он бросил быстрый взгляд на часы. – Сегодня уже слишком поздно посещать местных ювелиров. Но если они были приобретены иным способом… – Эшфорд умолк и принялся заворачивать серьги в носовой платок. – Подумаю, что тут можно сделать.

– Сегодня вечером? – в испуге спросила Ноэль.. Эшфорд постарался успокоить ее:

– Нет причин для беспокойства, Ноэль. Я более чем привычен к ночной жизни. Все будет в порядке.

– Я обеспокоена вовсе не тем, что вы не сумеете справиться с лондонским сбродом, – ответила она, слишком расстроенная, чтобы выбирать слова. – Я надеялась, что вы останетесь обедать и у нас будет возможность поговорить. Он бестрепетно встретил ее взгляд:

– Не сегодня, Ноэль. Как бы я ни хотел остаться, но у меня есть дело.

Ноэль испытывала желание дать ему пощечину, настолько разочарованной и бессильной себя почувствовала. Она была уверена, что его желание поскорее уйти не имело никакого отношения к Бариччи, но было напрямую связано с их незаконченным разговором. Почему он не захотел говорить с ней откровенно? Что произошло в Маркхеме? И что он хотел утаить от нее?…

Слова Эшфорда пробудили в ней рой новых подозрений. Какого бы рода ни была та работа, на которую он ссылался, – это было посерьезнее разговора с ювелиром. Она чувствовала: он должен был «заплатить по векселям» и исполнить свой долг. То есть наконец обрести мир и успокоиться. Но то, что Эшфорд намеревался предпринять, таит в себе серьезную опасность – это Ноэль чувствовала всем своим существом.

И сердце ее сжалось от тягостного предчувствия.

«Боже мой – думала она. – Мы только-только узнаем, открываем друг друга! Если что-нибудь случится с ним…» Подчиняясь первому побуждению, она схватила его за руку:

– Подождите, Эшфорд! Куда вы идете? Он положил свою ладонь поверх ее руки и проникновенно посмотрел на нее:…

– Это мой долг, Ноэль. Я связан с уродливым миром и не хотел бы, чтобы он хоть как-то затронул вас. И не хочу даже, чтобы вы знали, куда я отправляюсь.

– Хорошо, пусть я этого не узнаю до вашего возвращения, – согласилась она, но мозг ее лихорадочно работал и искал способа убедить его и отца позволить ей сопровождать его. – Но потом…

– Нет-нет, вы не узнаете этого даже потом. – Ответ Эшфорда подействовал на Ноэль как ушат ледяной воды. Он прозвучал настолько жестко и неумолимо, что она окончательно растерялась.

– Неужели я не узнаю даже потом? – повторила она, переводя с него глаз, не в силах поверить своим ушам.

– Нет, – твердо ответил он. Его тон и выражение лица были непреклонны и неумолимы.

Она поняла это, как и то, что он собирался защитить ее не от грязной стороны лондонской жизни с ее лавчонками и ростовщиками, а отгородить ее от своей тайной жизни, от той части своего прошлого, с которой собирался навеки расстаться,

Этот странный человек не желал говорить ей правды о своем прошлом, даже когда с ним будет покончено. Она ничего не могла с этим поделать! Он обещал не рисковать своей жизнью – и это уже хорошо.

– Ноэль, лорд Тремлетт прав, – вмешался Эрик, хотя он и не понимал, почему его дочь так остро воспринимает нежелание Эшфорда посвятить их в тайну своих дел. – Тебе нет нужды узнавать подробности жизни лондонского дна. Пусть граф решает свои задачи так, как считает нужным. Он ведь сказал, что привык к самостоятельным действиям.