Он похлопал по гипсу, когда закончил работу, и отдал авторучку Дэннису:

— Так сойдет?

— Да, — сказал Дэннис. — Спасибо, Эрни.

— Счастливого Дня Благодарения.

— Тебе того же самого.

— Ладно.

Он ушел. Немного подождав, Дэннис вызвал сиделку и употребил все свое обаяние, чтобы упросить ее опустить ногу, на гипсе которой только что расписался Эрни. На гипсе правой ноги Эрни расписался в тот день, когда Дэннис очнулся в больнице, — и старая роспись не стерлась — Дэннис тоже солгал, — просто гипс немного съехал в сторону, отчего его должны были поменять через несколько дней.

На правой ноге Эрни оставил не послание, а только роспись. Приложив немало усилий, Дэннис с помощью сиделки сумел расположить обе свои ноги так, чтобы можно было сличить обе подписи. Хриплым голосом, который показался чужим ему самому, спросил у сиделки:

— Как по-вашему, они написаны одной рукой?

— Нет, — ответила сиделка. — Я слышала, что подделывают подписи на чеках, но не на гипсовых слепках. Это шутка?

— Конечно, — произнес Дэннис, чувствуя, как ледяной холод подступал к его горлу. — Это шутка. — Он еще раз посмотрел на две подписи Эрни Каннингейма.

Они были совершенно не похожи одна на другую.

В последний вечер ноября, через неделю после Дня Благодарения, в Питсбурге выступал Джексон Браун. Концерт закончился в одиннадцать сорок, а в начале второго часа ночи со стоянки возле концертного зала отъехала машина, водитель которой согласился взять с собой Шатуна Уэлча. Возвращаясь в Либертивилл, тот с удовольствием думал о тридцати долларах мелочью, оказавшихся у него в карманах после удачно проведенного вечера.

Уэлч высадился на 376-м участке Кеннеди-драйв и решил прогуляться до заправочной станции Ванденберга. У Бадди Реппертона был автомобиль, и Шатун надеялся на то, что Бадди подвезет его к самому дому, который находился в Кингсфилд-Пайк. И у Бадди могла быть бутылка.

Подгоняемый собственной тенью, возникавшей под его ногами всякий раз, когда он проходил мимо фонарных столбов, Уэлч без остановки прошагал почти четверть мили, а потом увидел машину, стоявшую у обочины дороги. Струйки дыма вырывались из сдвоенных выхлопных труб и медленно растворялись в темноте, относимые в сторону слабым ветром. Сверкающая хромированная решетка с двумя оранжевыми передними огнями была похожа на рот ухмыляющегося идиота. Шатун узнал машину. Это был двухтонный «плимут». Освещенный ночной иллюминацией, тянувшейся вдоль шоссе, двухтонник казался сделанным из слоновой кости и залитым кровью. Это была Кристина.

Уэлч остановился, почувствовав какое-то тупое изумление, — он не испугался, по крайней мере в тот момент. Перед ним не могла быть Кристина, это было невозможно — они пробили дюжину дыр в радиаторе машины, принадлежавшей Прыщавой Роже, вылили в карбюратор почти полбутылки «Техасского драйвера», и Шатун сам помогал Бадди, когда тот высыпал пятифунтовую пачку сахара в горловину бензобака. И это было только начало. Бадди проявил немало яростной изобретательности, разрушая машину Прыщавой Рожи; в тот день Шатуну было и весело, и немного не по себе. Как-никак машина была выведена из строя месяцев на шесть, если не навсегда. Поэтому перед ним не могла быть Кристина. Перед ним была какая-нибудь другая «фурия» 58-го года.

Если бы это не была Кристина. Он знал, что это была она.

Уэлч стоял на безлюдном тротуаре и выдыхал облачка пара, быстро развеивавшиеся в морозном воздухе.

В машине тихо урчал двигатель. Невозможно было сказать, кто сидел за рулем — если вообще кто-нибудь там находился; она стояла как раз под фонарным столбом, и внутри все было скрыто густой черной тенью.

Уэлч забеспокоился.

Он облизал пересохшие губы и огляделся. Слева от него тянулось Кеннеди-драйв, напоминавшее гладь реки в предутренние часы. Справа был магазин фотопринадлежностей, над ним горела неоновая вывеска: КОДАК.

Он снова посмотрел на машину. Та просто стояла, мотор работал на холостом ходу.

Он открыл рот и не смог издать ни звука. Затем попробовал еще раз и прохрипел:

— Эй, Каннингейм.

В машине как будто напряглось что-то. Заклубились выхлопные газы. Двигатель вхолостую расходовал высокооктановое топливо.

— Это ты, Каннингейм?

Он сделал один шаг. Подошва ботинка шаркнула по цементу. Сердце колотилось почти в самом горле. Он снова оглянулся на шоссе; должен был появиться какой-нибудь автомобиль, Кеннеди-драйв не могло быть совершенно пустым даже в половине второго ночи, так? Однако на дороге не было ни одной машины.

Шатун прочистил горло.

— Ты сошел с ума, нет?

Передние фары Кристины внезапно зажглись, пронзив его резким белым светом. Взвизгнув резиновыми покрышками, «фурия» рванулась в его сторону. Она ринулась с места с такой силой, что перед прижался к земле, как у собаки, готовящейся к прыжку — как у собаки или у волка. Левое переднее колесо взлетело на тротуар, подрезало угол, задние занесло навстречу Уэлчу, и вместе с раздавшимся металлическим скрежетом из-под днища посыпались искры.