Изумленное выражение на его лице было так неподдельно, что ей захотелось ударить его.

— Что — о чем ты говоришь, Ли?

Но от чего так внезапно появилось у него это выражение — от изумления ли? Или от понимания своей вины?

— Ты слышал. Я не думаю, что ты избавишься от нее — не знаю, можешь ли ты вообще что-нибудь, — но если ты, Эрни, захочешь куда-нибудь поехать со мной, то мы поедем на автобусе. Или потопаем пешком. Или полетим. Но я уже никогда не сяду в твою машину. Этот трюк смертелен.

Все. Она сказала.

Изумленное выражение на его лице начало превращаться в озлобленное — к его необузданной, слепой злобе она уже почти привыкла. В последнее время он выходил из себя по любому пустяку — женщина ли переходила через проезжую часть на желтый свет, полицейский ли перекрывал движение как раз перед ним, — но сейчас она вдруг со всей ясностью поняла, что его злоба, такая яростная и несвойственная характеру Эрни, всегда ассоциировалась у нее с машиной. С Кристиной.

— Если любишь меня, то избавишься от нее, — повторил он. — Знаешь, кто так говорит?

— Нет, Эрни.

— Моя мать, вот кто так говорит.

— Извини меня.

Она не поддалась; ей хотелось ответить какой-нибудь резкостью, и ей хотелось прекратить разговор, уйдя домой. Она могла сделать и то и другое, если бы не испытывала никаких чувств к нему. Но ее первоначальное впечатление — что под внешней застенчивостью Эрни Каннингейм был отзывчив и добр (как, может быть, и сексуален) — не претерпело больших изменений. Дело было в машине, вот и все. Вот что производило изменения. Такие же, как у сильного и умного человека, попавшего под воздействие сильного и опасного наркотика.

Эрни провел ладонью по волосам, что бывало, когда он впадал в ярость.

— В машине у тебя был приступ удушья, и я понимаю, что он тебя не привел в восторг. Но это был всего лишь гамбургер, Ли, и ничего больше. Или то, что ты, может быть, попыталась заговорить, когда жевала, или кусок попал не в то горло. С таким же успехом ты можешь обвинять Рональда Макдоналда. Каждый человек может подавиться во время еды. При чем здесь моя машина?

Да, все это звучало очень убедительно. Так все и было. Не считая того, что что-то происходило за серыми глазами Эрни. Он не лгал, но… не был ли он чересчур рассудителен? Не мог ли он сознательно избегать всей правды?

— Эрни, — проговорила она. — Я устала, у меня болит грудь, у меня раскалывается голова, и, кажется, сил у меня хватит только на то, чтобы сказать тебе одну вещь. Ты будешь слушать?

— Если это касается Кристины, то ты зря сотрясаешь воздух, — сказал он, и на его лице появилось выражение ослиного упрямства. — Сумасшествие — обвинять ее, ведь ты сама знаешь.

— Да, знаю, что это сумасшествие и что я даром сотрясаю воздух, — сказала Ли. — Но все-таки прошу тебя выслушать.

— Я слушаю.

Она глубоко вздохнула, не обращая внимания на боль в груди. Ее взгляд остановился на Кристине, из выхлопных труб которой струился чуть заметный дымок, смешивавшийся с хлопьями снега.

— Когда я подавилась… когда давилась… приборная панель… на ней изменились огни. Они изменились. Они… нет, я всего не скажу, но они были похожи на глаза.

Он холодно рассмеялся. В окне дома отдернулись занавески, кто-то выглянул, и занавеска опустилась на прежнее место.

— Если бы не этот хитчхайкер… Готфрид… если бы его там не было, я бы умерла, Эрни. Я бы умерла. Она пристально посмотрела в его глаза и решилась на все. — Один раз. — сказала она себе. — Только один раз я должна сказать это. — Ты говорил, что первые три школьных года работал в кафетерии. Там на двери в кухню я видела плакат, объясняющий метод Хаймлиша. Наверняка ты его тоже видел. Но ты не попробовал этот метод на мне, Эрни. Ты собирался хлопать меня по спине. Таким способом спасти человека невозможно. В Массачусетсе я подрабатывала в ресторане, и первой вещью, которой меня научили, еще до метода Хаймлиша, была та, что хлопать жертву удушья по спине бесполезно.

— Что ты говоришь? — слабым голосом спросил он.

Она не ответила: только посмотрела на него. Он на мгновение встретил ее взгляд, а затем его глаза — злые, сконфуженные, почти затравленные — метнулись в сторону.

— Ли, люди не всегда все помнят. Ты права, я должен был воспользоваться этим методом. Но если ты прошла курсы в ресторане, то знаешь, что могла сама прибегнуть к нему. Вот так. — Эрни сложил обе ладони в один кулак и, вытянув большой палец, надавил на свою диафрагму. — Я просто хочу сказать, что в моменты стресса люди забывают…

— Да, люди многое забывают. И кажется, ты почти, все забываешь в своей машине. Например, как быть Эрни Каннингеймом.

Эрни покачал головой.

— Тебе нужно время, чтобы все обдумать. Ли. Тебе нужно…

— Вот в чем я совершенно не нуждаюсь, Эрни! — произнесла она в тихой ярости, которой не ожидала от себя, измученной и уставшей. — Я еще никогда не встречалась со сверхъестественными силами — я верила в их существование, — но сейчас я начинаю задумываться о том, что происходит, и о том, что случилось с тобой. Эрни, они, они смотрели на меня. А потом… после всего… там был запах. Кошмарный гнилой запах.