Наконец, несчастия разночинцев в приискании себе занятий в глазах невежд, имеющих места, служат доказательством, что, ученым быть плохо и что, ничему не учась, можно жить в большем довольстве и счастии, чем с наукою. Отсюда равнодушие к науке и нередко невежественная насмешка над нею.

Все эти безотрадные явления созданы упорным убеждением наших торговцев в неспособности людей, не выросших за прилавком, к служению торговым делам и в стремлении правлений наших акционерных обществ обставиться иностранцами и людьми с весом и с протекциями (как будто вес и протекция служащих могут иметь значение в торговле!). Мы, конечно, не можем разделять всех этих стремлений и убеждений, и нам остается только скорбеть за тех, кто их питает, и за тех, кому приходится так тяжело терпеть от них. Мы далеки от всякой мысли утверждать, что вся разночинная молодежь, ищущая коммерческой службы, готова и приспособлена к ней, но мы уверены, что теперь часть ее действительно приспособлена к торговому делу, а остальные легко могут приспособиться к нему, ибо почти в каждом из людей этой страдальческой корпорации, грозящей стать зерном русского пролетариата, есть более научного образования и общежитейского развития, чем в тех приказчиках, которые дошли до своего звания пятилетним закликанием покупателей в хозяйскую лавку, и мы уверены, что приказчики из чиновников, офицеров и вообще из всех тех людей, которых приказчичий кружок, в каком-то озлоблении, зовет дворянчиками, скорее бы успели убедить общество, что в торговом сословии русском не должно видеть гнезда смешных и тривиальных сторон, жениха из ножевой линии, характеризующих теперешнего гостинодворца. Пусть сначала эти люди не могут быть употреблены к самостоятельной деятельности в больших торговых операциях, производимых за глазами хозяина; но размерить товар по фактуре, продать его по мете: “П-о-р-т-у-г-а-л-и-я”, заприметить требования публики да написать или дисконтировать вексель — право, не велика премудрость, и человеку, который чему-нибудь учился, мудрено быть неспособным к ней через несколько дней по прибытии в лавку. А ведь за такую службу у нас часто платят от 800 до 2000 руб<лей> с<еребром> в год. Ведь за эти деньги пойдет служить человек, которому покупатель не откажет в доверии, не вынуждая его ротитися и клятися на чем свет стоит. Что же касается до фанаберии и других неудобств найма дворянчиков со стороны их нравственной беспокойности, то — Боже мой! — неужели же фарисейское низкопоклонство и лесть могут более нравиться в человеке, нежели его самоуважение? Неужели долго еще не переведутся на матушке Руси люди, которые верят, что образование учит не уважать в человеке человека и не разуметь в должной степени своей зависимости и долга? Грустно и повторять такие истины, и еще грустнее видеть, что русские торговцы избегают в выборе людей именно того самого, чего со всею тщательностью ищут в своих служащих торговцы английские и американские. Не в этом ли лежит разгадка недолговечности наших торговых домов, тогда как родовые капиталы Англии целые столетия переходят из рода в род? Как кто хочет, а выбор людей — дело великое, и на Мишутках с Гришутками далеко не уедешь. Их век прошел, и благо тому, кто ранее поймет это. Европа движется к нам — мы движемся к Европе, и встреча наша потребует в торговом деле людей с образованием, а не Мишуток, которые никуда не годятся, несмотря на свои лакированные сапожки и циммермановские шляпы, которые они поднимают наотмах, с ловкостью полувоенного человека.

В 39-м № “Современной медицины” помещена моя статья “Несколько слов о полицейских врачах в России”, подписанная вместо моего имени псевдонимом “Фрейшиц”.

Мысль, лежавшая в основании этой статьи и руководившая меня к написанию ее, а редакцию “Современной медицины” к помещению ее в своем журнале, была: благонамеренное сочувствие прогрессивным идеям, исключающим терпимость темных добытков и стремящимся стать за морализацию людей, лишенных возможности открыто назвать пути, которыми они добывают средства для своего существования.

Оглашая то, что по чувству самосохранения известные городовые и уездные врачи тщательно скрывают от правительственного внимания, мы хотели положить основание трактатам об улучшении быта полицейских врачей, которые надеялись вызвать у людей компетентных. Мы не знаем, насколько уместно было поднятие нами этого вопроса, не ручаемся, что взялись за него как должно и ясно выявили мысль, которую клали в основание своей задачи, но хорошо знаем, что статья наша прошла для нас небесследно. Наконец, статья эта вызвала против себя “радикальный” критический разбор г. Ф. Б., поместившего в 46-м № той же газеты “Несколько мыслей против несколько слов г. Фрейшица о полицейских врачах в России”. [121]

Статья г. Ф. Б., помещенная в 46 и 47 №№ “Современной медицины”, вероятно, уже знакома читателям этого издания и нашла у них оценку, по усмотрению, но тем не менее мы, личные виновники вызова этой благонамеренной статьи, считаем долгом еще раз провести ее перед нашими читателями под взглядом выработанных нами убеждений и с полным беспристрастием проследить, как укладываются авторские доводы в самую суть трактуемого предмета.

Цель статьи г. Ф. Б. — доказать, что во всей моей статье только одно верное положение, — что на 200 р. казенного жалованья жить нельзя, но что права и способы жизни полицейских врачей для меня есть terra incognita. [122] Для доказательства моего незнакомства с делом, о котором мы беседуем, и для опровержения всех положений не понравившейся г. Ф. Б. статьи о полицейских врачах в России он зарядился двумя неотразимыми элементами: а) выбранными статьями XIII тома Свода законов и б) рациональностью. В силу этого заряда он идет на разбитие моих положений: 1) путем юридическим и 2) путем рациональным. Кроме опровергающих тенденций на отдаленном плане, у г. Ф. Б. прорывается желание заявить отрицательным образом необходимость эмансипации полицейских врачей, о чем так горячо хлопочет уважаемый г. Воронежецкий, рассказавший в 40 № “Соврем<енной> медицины” грустную повесть метаморфозы честного медицинского студента в медицинского взяточника и тяжкой зависимости полицейского врача, вынужденного угождать всякому начальству. Чуть-чуть не…

Со взгляда г. Ф. Б., современный быт русских полицейских врачей далеко не так безотраден, как думает редакция “Соврем<енной> медиц<ины>”, я и г. Воронежецкий; как думают многие благонамеренные люди, не склонные пробавляться темными средствами. По мнению г. Ф. Б., основанному на юридических соображениях, от которых он сначала отправляется к “радикальному” разбору моей статьи и выводит из нее свое “противное” (ipsissima verba [123] г. Ф. Б.) заключение, — русский полицейский врач гарантирован от всякой деморализации при исполнении своих служебных обязанностей присутствием понятых и полицейского чиновника, без которых врач не делает, по закону, ни осмотров, ни вскрытий (понятые, по большей части безграмотные, и бедный полицейский чиновник!.. Нечего сказать, хороша гарантия!!). Но, не упрекая г. Ф. Б. в избытке любви к истине, доведшем меня, по его словам, до излишества, следствием которого городовые и уездные врачи изображены какими-то нравственными уродами, [124] я должен, однако же, начать мое слово по поводу его статьи упреком ее автору за неоткровенность, консерватизм отживших тенденций и неуважение к обществу, которое он считает способным убеждаться вещами, возможными de jure, [125] но не существующими de facto. [126]

Г. Ф. Б. совершенно напрасно утруждал себя и обременял внимание читателей компиляциею законоположений врачебного устава, в силу которых городовой и уездный врач исполняют всякую свою обязанность при чиновнике полиции и понятых людях, по выражению Ф. Б., “ассистентах”. Никто не сомневается, что русский закон не протежирует взяточничества и что законодатели изыскивали ряд мер к пресечению взяточничества. В числе этих мер, бесспорно, должно видеть и ассистентство, о котором говорит г. Ф. Б. Но достигает ли закон своей цели, делается ли взятка невозможною от этого ассистентства — это другой вопрос, и вопрос, всеми и всегда решаемый отрицательно. Мы думаем, что и сам г. Ф. Б. в глубине своей души согласен с нами и смеется над наивностью, с которой он хотел доказать всем мыслящим людям, что, где есть полицейский чиновник и понятые — там взятка для медика уже немыслима. Напротив, мы думаем, что пословица “рука руку моет” именно и сложена для определения отношений, подобных тем, какие существуют у известных полицейских чиновников к известным полицейским врачам. Здесь не время и не место доказывать г. Ф. Б., как близко мы знакомы с правами и способами существования городовых врачей; мы не только знаем эти способы, но можем указать даже и приемы, которыми производятся медицинские взятки [127] (для примера зри статью о врачах рекрутских присутствий № 36-й “Соврем<енной> медиц<ины>”).

Нет, г. Ф. Б., можно быть рутинистом и консерватором всякой несообразности, но нельзя позволять себе уверять общество в одухотворении теней своей заступнической фантазии. Разве Вы, увлеченные, конечно, не избытком любви к истине, забыли, что общество знает, как ничтожен голос полицейского чиновника, лишенного всякого понятия в специальности полицейского медика. Разве, Вы думаете, кому-нибудь неизвестно, что такое наш “понятой” — человек, сгибающийся в форму русского глаголя для того, чтобы на его же спине врач нацарапал наскоро свои заметки для внесения их в акт, который за безграмотных понятых подпишет потом какой-нибудь грамотей, иногда не видавший ни дела, ни понятых, за которых он подписывается? Разве полицейский чиновник или понятые дают заключение в судебно-медицинском случае, а не сам врач, пред таинственными соображениями которого понятые и полицейский чиновник безмолвствуют! Полноте, г. Ф. Б., морочить публику мнимым влиянием полицейских чиновников и понятых на медицинские заключения. Общество очень хорошо знает, что наши понятые отнюдь не то же самое, что английские эксперты, и что, при всяком судебно-медицинском вскрытии и определении патологических изменений, при каждом химическом анализе съестного продукта, люди эти, не имеющие часто самого поверхностного образования, играют бессмысленную, автоматическую роль, нечто вроде мебели, вроде роскоши нашего гигиенического контроля. Мы уверены, что если бы об этом предмете заговорил человек, не увлекающийся побуждениями, противуположными избытку любви к истине, то он сказал бы здесь о вредном недостатке в русском обществе правомерного уважения к законным требованиям полицейских врачей и полицейских чиновников. Он бы указал, что чиновник и врач никогда не видят пред собою понятых людей из сословий, которым более доступно просвещение и некоторое знакомство с делом, к совершению которого они призываются свидетелями. Отчего полицейский чиновник не смеет у нас, во имя закона, пригласить в понятые первого встречного человека, не обращая никакого внимания на его чин, звание и состояние, а тащит (да, тащит) в понятые непременно бедняка мужика или оборвыша мещанина? Оттого, что у нас всякий человек высшего общественного положения считает себе за обиду быть приглашенным к соучастию в исполнении многих обязанностей гражданина, считая эти обязанности привилегиею низших сословий, крестьянства и мещанства. Оттого, что вследствие неразвитости социальных понятий иному статскому советнику кажется унизительным быть призвану к одному и тому же делу, к которому призван и мимоидущий плотник. Это неуважение законных требований членами общества, которым закон должен быть более знаком, в связи с неумением чиновников уважать права каждого человека на свободное распоряжение своим временем, сделали то, что грамотный человек у нас страшится попасть в понятые и избегает всякого призыва, потому что, кроме долгого стояния на ногах перед полицейским и медицинским чиновником во время самого акта осмотра, ему еще придется узнать, где живет, во сколько часов ложится спать и когда встает г. полицейский чиновник или врач, ибо к одному из них он, Бог весть за что, должен прийти для подписания письменного акта. И долго иногда понятой, по образу пешего хождения, посещает квартиру врача или чиновника, пока они, занятые другими делами, приготовят акт для подписи понятым. Вот отчего и происходит, что в понятые у нас, по большей части, берутся люди безграмотные, не сознающие своего значения и не умеющие поднять голоса даже для того, чтобы уклониться от бытия понятым. А для следователей и врачей, как известно, имеющих часто обыкновение не писать актов на месте самого осмотра, люди этого разбора представляют то особенное удобство, что о подписях их нечего заботиться. Вот в чем, по нашему мнению, заключается уничтожение важного юридического значения понятых, вот где кроется корень бесконтрольного произвола полицейских и медицинских чиновников, произвола, вполне возможного им и сообща и порознь. Но об этом мы намерены поговорить подробно на страницах другого общественного органа, а теперь обратимся к обзору того противного (ipsissima verba) направления, которое явилось у г. Ф. Б. по прочтении фельетона 39-го № “Современной медицины”.

Г-н Ф. Б. говорит о свидетельстве живых и с тою же неотразимою логикою доказывает (должно быть, юридически) невозможность брать взятки и при этом случае, ибо и здесь и та же полиция, и те же понятые. Мы не знаем, как это делается на злополучном полуострове (еще не открытом, по словам г. Ф. Б.), но у нас на континенте свидетельствуются в живом виде по большей части люди, которые шесть дней в неделю делают и творят вся дела свои, а на седьмой день пропивают недельные заработки рук своих, приобретая фонари под глаза и бесплатное изменение прически. Освидетельствование же их почти всегда производится так: (г. Ф. Б.! просим прислушать) когда посчастливится русскому человеку в день пропития трудов своих подставить фонарь своему ближнему, вытолкнуть у него мимоходом два-три зуба или вырвать клок волос, и если за тем тут же не воспоследует у победителя и побежденного немедленного примирения, со взносом новой пошлины в пользу чарочного питейного откупа, то побежденный, подобрав поличье, выбитое из его индивидуальности победителем, завязывает его в угол платка или тряпицы, а в середину того же платка кладет три, четыре или maximum пять булок и рублевый билет, и с этим узлом отправляется собственною своею персоною к г. городовому врачу. Напрактикованная прислуга немедленно допускает к нему “побитого”, который вручает Его Высокоблагородию “поличье”, хлеб-соль и государственный кредитный билет, а взамен их получает тут же без всяких “ассистентов” составленное свидетельство и с этим свидетельством отправляется далее благодарить кого следует и оформливать письменный акт своего поражения. Так вот, г. Ф. Б., не считайте нас совсем профанами, и мы, как изволите видеть, говоря словами Гоголя, [128] знаем, “как что делается в благоустроенных государствах”. Этот порядок легко могут подтвердить знакомые нам лакеи известных нам городовых врачей (просим извинить нам плебейское знакомство), и мы уверены, что только закон, наказывающий лиходателя наравне с лихоимцем, или собственная польза лиходателя устраняет возможность юридических доказательств во всех прочих статьях медицинского злоупотребления.