Двое, что до этого стояли как соляные столпы, бросились собирать деньги.

Мальчишка осторожно отлип от колеса.

Я развернулся и стремглав бросился прочь. Больше не оборачивался.

Бежал неведомо куда по петляющей улице, названия которой не помнил.

Бежал, несмотря на подступающий вечер и долбивший о спину рюкзак. Несмотря на усталость и боль в груди. Не то от быстрого долгого бега, не то от осознания потери. У меня больше никого не было. Только Эля, да и та — неизвестно где. Неизвестно, жива ли…

Далеко впереди замаячили человеческие фигуры.

Я метнулся влево. Во двор, заставленный ржавыми машинами.

Не разбирая дороги, пробежал через детскую площадку с гнилыми скамейками, развалившимися качелями и проржавевшей горкой. Снова свернул. Дома остались сзади, меня обступили деревья.

Лес? Откуда здесь лес?

Хотя почему нет? Если кругом дикость, если законы джунглей — должен быть лес. Дикий, безжалостный. Пусть даже из стекла и бетона.

Впереди вырос холм. Я взлетел на вершину, скатился вниз.

Деревья кончились. Вокруг, справа и слева, замелькали рыжие боксы гаражей. Бетонный забор. Ворота, будка со шлагбаумом. Завод? Проходная? Куда меня занесло?

Я сбавил темп. Перешел на шаг, сипло дыша. Подтянул лямки рюкзака.

Сумерки сгустились. Сколько я бежал? Куда?

Неважно. Я знал главное: от кого.

Серый был прав. Я никогда таким не стану. А Борису и не нужно было становиться, он был таким всегда.

Забор и гаражи остались за спиной. Щербатый асфальт сменился газоном. Я прошагал еще немного и остановился. Дорога круто уходила вниз. Там, в темноте, чернела вода, из которой торчали товарные вагоны и цистерны.

Рельсов видно не было. Вода затопила состав по середину колеса. Вагоны высились над чернильной гладью огромными мертвыми махинами.

Внизу хлюпало. А еще откуда-то из-за состава доносились негромкие голоса.

Судя по тембру, мужчины. Несколько.

Но они не спорили, не ругались. Скорее, просто беседовали. Голоса звучали с той мягкостью, с которой течет разговор в теплой компании на уютной кухне.

Обойти?

Да какого черта! От жизни не убежишь, в этом Борис прав.

Я начал неторопливо спускаться, стараясь не скатиться по склону. Людей отсюда видно не было. Скорее всего, они меня тоже не видели. Зато услышали.

Голоса стихли.

Я добрался донизу и с тихим шлепаньем зашагал к вагонам. Вода захлестнула выше колена. Дно было вязким, словно в болоте. Пахло тухлятиной, гнилью и еще чем-то до боли знакомым. Спиртом, что ли?

— Эй, — раздался в тишине голос. Громкий, но расслабленный. — А ну-ка стой, стрелять буду.

Я остановился. В темноте квохчущее расхохотались. Прорезался другой голос:

— Из чего стрелять-то собрался, охотник?

— Не важно, — благодушно отозвался первый. И добавил уже, видимо, для меня: — Эй, отец, если ты студент или псих, пошел на хрен, едрить меня под хвост.

— Я не студент, — честно признался я.

— Педагог, что ль?

За вагоном снова заржали, а потом в просвете над сцепами мелькнул отсвет огня, и проявилась пунцовая рожа с прозрачными глазами.

Мужику было лет пятьдесят. Он был упитан и простоват.

— Не студент? — уточнил он. — Студенты заманали. Ну, чего стоишь? Заходи, отец, едрить меня под хвост. Гостем будешь.

ГЛАВА 7

Шысят четыре тонны

Внутри что-то перегорело. Сознание медленно, но уверенно затягивала пелена безразличия.

Булькая по колено в воде, я плелся за провожатым вдоль цистерны и отстраненно думал, как было бы сейчас хорошо добраться до квартиры, обнять Элю, сбросить промокшие грязные шмотки, забраться под горячий душ…

Такова человечья натура: даже при полной безнадеге устроиться поуютней. Выстлать помягче там, где придется спать, найти чего повкуснее поесть, позаботиться о том, как побыстрей согреться. И, желательно, зафигачить вокруг всего этого хозяйства забор, чтоб соседи не доставали. А уж если никак не получается обеспечить себя материальными благами — оборудуем уютный вольер в голове: знать не знаю ваших проблем, мне и так хорошо. Не лезть, убьет.

Человек — тварь избалованная. Странно, как мы вообще умудрились вскарабкаться на вершину пищевой пирамиды со своей тягой к комфорту и излишествам. Крайне сомнительное решение главного уравнения эволюции.

А может, анабиоз — это работа над ошибками?..

Я взобрался по приваренной к борту лесенке, сбросил рюкзак и оглядел шатию-братию, расположившуюся на полу открытого вагона-платформы.

Нет, вряд ли. Так ошибки не исправляют.

Кроме встретившего меня упитанного мужика с пунцовой рожей, здесь были еще двое. Небритый оборвыш лет тридцати, с кривым носом и насмешливым взглядом. Он вполне органично вписывался в антураж — таким только вагоны разгружать. И чернявый задохлик, старательно корчащий из себя несправедливо обиженного умника. Этот мелкий даже слова еще не сказал, а ему уже хотелось съездить по физиономии, чтобы окончательно вогнать образ всей недобитой интеллигенции в грунт. Кривоносый, в свою очередь, вызывал неодолимое желание подарить ему букварь и заставить выучить хотя бы алфавит.