Милена посматривает себе на запястье. Смотрит, как на поверхность кожи выскакивают малютки-клещики и начинают барражировать, все еще спрашивая: «Где Ролфа?» Хочется приложить запястье к ее руке, ощутить кожей ее тепло, шелковистость меха. Вот оно, начинается. Любовь, оттаивая, пробуждается вновь.

— Правда же, было здорово? — спрашивает Милена робким, умоляющим голосом. — Те три месяца?

— Да, разумеется, — отвечает Ролфа с раздраженной снисходительностью. — Давно, правда, это было. Помню, как я торчала днями у тебя в комнате, как в полудреме. Совсем расклеилась, квашня квашней. Ты уж извини насчет того бардака.

— Да что ты. Мне даже нравилось, — шепчет Милена.

— Могла хотя бы пол подмести в твое отсутствие, — хмыкает Ролфа.

— Ты теперь аккуратная?

— Ну, пытаюсь по мере сил, — говорит Ролфа со смешком.

«Явзываю к тебе через широкий глубокий каньон, и слова мои уносит ветер. Он уносит от меня тебя».

— Ты думаешь навестить там свою мать? — спрашивает Милена, неожиданно закашлявшись. — В Антарктике?

— Конечно. Вы с ней стали друзьями, да? Союзники против Семьи. — Ролфа обнажает в улыбке новые, белые зубы. Клыкастые. — Да, здорово будет проведать старую перечницу. А то неловко даже. Ни письма, ни весточки. Дочь называется.

У Милены от обиды и разочарованности сами собой стискиваются губы. Только то, что Гортензия сама вполне могла величать себя «старой перечницей», не дает ей всерьез рассердиться.

Ролфа замечает это и лишь еще раз насмешливо фыркает.

— Мать у тебя просто замечательная, — говорит Милена. — Я переживаю, как там она. Что-то от нее ничего не слышно.

— Да и мы тоже ничего не слышали, — замечает Ролфа. — Может, запила.

Письмо в запечатанном пакете на тот момент еще не пришло. «Но ты уже знаешь, Ролфа, о решении Семьи вернуть Гортензию в Лондон. Ты просто считаешь, что это не моего ума дело. И улыбаешься своими новыми клыками».

— Когда ты уезжаешь? — спрашивает Милена.

— Э-э, недели через три.

Беседа идет на убыль. За истекшее время событий произошло столько, что даже говорить толком не о чем.

— А ты… у тебя… появился какой-нибудь… ну, друг, спутник? — спрашивает Милена как бы невзначай, но голос беспощадно выдает себя тоненькой дрожью.

— Нет, — отрезает Ролфа.

Картина разрушения довершена. Ни у тебя, ни у меня так никого и нет. Режиссер чувствует холод одиночества. Жизнь ее, Милены, состоит в работе. Каким-то образом в ней всегда присутствовала память о Ролфе — в работе, в музыке, в самом ее звучании. Работа и сам факт того, что Ролфа где-то есть — пусть не здесь, пусть где-то в дебрях Лондона или где-нибудь еще, — оживляли, одушевляли эту незримую связь. Сама «Комедия» делала ее живой, ощутимой. Но артист и артистический миф — не одно и то же. И эта Ролфа, что сейчас перед ней, — уже не миф.

— Ролфа. Мне очень, очень, очень жаль, — произносит Милена, подразумевая: «Мне жаль, что я тебя разрушила».

— Чего меня жалеть, — Ролфа опять по-боксерски поводит плечами. В этой обновленной Ролфе, кстати, действительно гораздо больше мужского. — Не надо эту Ролфу жалеть; ее и не было бы без того прошлого. Хотя к той, прежней Ролфе я не возвратилась бы ни за что на свете. Опять эта слезливая хандра? Сопливая сентиментальность, творческие метания-искания, запись-перезапись партитур? Жить чем бог послал в наивной надежде на лучшее? Что бы, интересно, вышло в итоге с той Ролфой, а? Спилась бы, да в том же кабаке и подохла; всего делов.

— Или бы создала еще одну «Комедию».

— Да, или «Комедию», — кивает Ролфа с протяжным вздохом. — Только все это уже позади.

— Ролф, у меня такое ощущение, будто ты умерла. И убила тебя я.

— Ой, не распускайте по мне сопли, мадам, — ворчливо отвечает Ролфа. — Терпеть не могу соплей последнее время. Не вижу в них толку.

— Но ты же все равно это чувствуешь. Могла бы и признаться.

— Ну и признаюсь. Только в тягомотину играть не хочу. Кстати, вот почему опера меня последнее время раздражает: слишком медленно разматывается сюжет. Ходят, поют, хотя и так все ясно; нет чтобы сразу пожениться или разбежаться. Так нет же: два часа глаза и уши мозолят. А толку-то?

— Ну а если им есть что сказать… — Милена прерывает себя на полуслове. — Слушай, я… у меня вообще-то есть время забежать в кафе. Может, ты поесть хочешь?

Рот у Ролфы кривится в скептической ухмылке.

«Она боится, что меня все еще к ней тянет, поэтому хочет поскорей отделаться. Она и пришла сюда затем, чтобы разрыв был полным и окончательным».

— Да нет, мне до дома надо добраться; там и поем.

Ролфа, хлопнув по пуфу, решительно поднимается и водружает на голову шляпу.