приходит как раз к тому самому выводу, который не раз формулировался выше. А именно,

Шефольд прямо так и говорит, что ранний, монументальный стиль гомеровского эпоса во

второй четверти VI в. пережил своего рода ренессанс и в поэзии, и в изобразительном

искусстве, но ренессанс уже в связи с новым развитием человеческого индивидуума. Здесь

мы находим уже ту пестроту, беспокойство и драматизм, которые несвойственны древним,

абстрактно-неподвижным и аскетически-оформленным мифам, восходящим еще к

микенской культуре.

Около 600 г. в вазописи наблюдаются элементы перспективы, т. е. третьего

измерения, что делает фигуры еще более живыми и что вместе с развивающейся в это

время лирикой, несомненно, влияет на аттическое завершение гомеровского эпоса. Это,

таким образом, конец архаики, из которого в дальнейшем рождается уже и более

спокойный, классический стиль.

Таким образом, переход у Гомера от старого монументального стиля к новому, более

пестрому и более смешанному подтверждается в настоящее время точнейшим образом и

доказывается аналогичным переходом в области изобразительного искусства.

Рассматривая Гомера в целом, мы можем найти в его стиле напластования, начиная с

древних абстрактно-неподвижных и аскетически-геометрических приемов и кончая

беспокойством и пестротой солоно-писистратовского времени.

Напомним о древнейших периодах греческой и догреческой религии и мифологии,

которые нашли свое отражение у Гомера или по крайней мере в эпосе его времени и

которые связываются по преимуществу с археологией. Известный историк греческой

религии шведский ученый М. П. Нильссон, работающий как раз при помощи

археологических данных, устанавливает в своей последней сводке греческой религии39)

основные элементы т. н. минойской религии на Крите: почитание гротов и пещер,

домашние алтари, священные сосуды, сакральные одеяния, священные рога, двойной

топор, культ деревьев, идолы, среди которых подавляющее множество женских фигур, и

обращает на себя внимание богиня со змеями, явление богов в виде птиц и людей. Все это,

конечно, более или менее доходит до гомеровских времен, так, например, пещера Илифии

(Од., XIX, 188) заставляет вспомнить грот в Амнисе на Крите. Нильссон утверждает, что

была непрерывная связь между древнейшими и позднейшими местами культа на Крите

(Кносс, Фест, Палекастро, Амнис, Приниа, Айа Триада, 281-285). Безусловно, критского

происхождения греческая «владычица зверей», а также многие элементы, вошедщие в

греческую Артемиду (Бритомартис, Диктинна), [219] Ариадна, Елена (285-293);

представление о божественном младенце (Гесиод) и об островах блаженных, т. н. Элисий

(293-306). Нильссон в своих выводах чрезвычайно осторожен и доходит до крайнего

скептицизма. Но тем надежнее выводы, к которым он приходит.

Исконная греческая религия рисуется им в очень скудных тонах, поскольку

достоверным он считает только наличие здесь какого-то неярко выраженного Зевса как

бога погоды и Гестии как богини домашнего очага, хотя сам же исследователь говорит о

возможности и необходимости различных суждений об исконной греческой религии на

основании обратных заключений от позднейших и нам хорошо известных фактов (313-

320). В середине II тысячелетия начинается микенская религия, возникшая из смешения

эолоахейских переселенцев с минойской культурой. К этой минойской религии даже

скептически настроенный Нильссон возводит, например, такие места позднейшего культа,

как Дельфы или Элевсин, где найдено большое количество микенских остатков.

Любопытно отметить, что в дельфийских раскопках найдено изображение обнаженной

женщины, сидящей на трехножном основании. Здесь не может не прийти в голову

классическая дельфийская пифия, тоже сидевшая на треножнике. Остатки микенского

изобразительного искусства найдены также в храме Геры на Самосе, в Амиклах (в связи с

Иакинфом), в Менелайоне на левом берегу Эврота в связи с Менелаем и Еленой, в

Калаврии, в Тегее (Афина Алея), Элатее (Афина Кранайя), на Эгине (богиня Афайя), в