– А черт его знает…

– Именно. Я тридцать шестой год латаю материю, а дух если не помогает, то мешает. По большому счету с нами случается либо то, чего мы желаем, либо то, чего мы боимся. Можете спорить.

– Зачем? – С гаррахами случилось то, чего они боялись; с Терезой – то, чего она хотела… А что бывает с теми, кто недостаточно боится и мало чего хочет? А ведь таких большинство…

– Как думаете, – сменил тему доктор, – к Рождеству в Иле управимся?

– Я бы накинул еще пару недель.

– Пожалуй… Пишешь «Республика», читай «кавардак»! Басконец успел бы, он никогда не останавливался и не отступал. Видели последний «Обозреватель»?

– Я имел в виду не Республику, а дожди, которые размывают дороги. Это замедлит наступление.

Капитан ошибся. В день похорон газеты на разные голоса сообщили то ли об окружении, то ли об окружении и разгроме Ильского корпуса.

Паровоз засвистел, поезд вздрогнул, будто живое, внезапно разбуженное существо, и в окне вагона поплыл странно пустой перрон. Де Шавине улыбнулся жене и демонстративно поправил укутавший ее ноги плед, «не замечая» сидящих напротив господ с орденскими розетками и острыми усами. Эжени вытерпела. Специальный поезд следовал в Орлеан, и она была единственной женщиной в заполненном парламентариями вагоне. Жером вопреки всем писаным и неписаным правилам взял жену с собой, чтобы коллеги убедились – браку барона де Шавине ничего не грозит.

Эжени поехала с чрезвычайной ревизией, как ездила в театр и на приемы. Она тоже не желала развода – это расстроило бы родителей, дало пищу для сплетен и сделало Лизу победительницей. Баронесса кузину не любила и не уважала, но видеть ее торжество не могла, здесь они с де Шавине оставались союзниками. И потом, одиночество, богатство и титул привлекли бы к урожденной маркизе де Мариньи слишком много охотников, а она не могла смотреть на молодых свободных мужчин без отвращения.

Принесли кофе и непонятно как оказавшийся в зимнем поезде цветущий жасмин. Де Шавине со значительным видом бросил ароматное облако к ногам супруги, Эжени раздвинула губы в благодарной улыбке. Запах казался нарочитым и неестественным, словно кто-то обрызгал поддельные цветы духами из числа тех, что предпочитают актрисы. Поезд набирал ход. Черно-белые церемонные попутчики смотрели на оказавшуюся среди них женщину ничего не выражающими глазами и молчали, а колеса выстукивали что-то торопливое и тревожное. Эжени попробовала смотреть в окно, но за ним была синяя тьма.

Как пришел вечер, никто не заметил, и занавески так и остались раздвинутыми. Молодая женщина видела, как по стеклу ползут, сливаясь друг с другом и оставляя извилистые дорожки, капли дождя. Дрожащий желтый отблеск ламп и смазанные, будто написанные в столь нелюбимой Жеромом манере, отражения пассажиров пугали, хотя дождь и не давал ночи окончательно превратить окно в адское зеркало. Эжени, прикрыв глаза, откинулась на спинку дивана, и тут же грохот колес стал четче, баронессе чудилось, что она различает отдельные слова древнего языка, созданного для дурных пророчеств и проклятий. Слушать становилось невыносимо, женщина поднялась, выдавила из себя еще одну улыбку, которую никто из ее оцепеневших попутчиков не заметил, и выбежала из купе.

Колеса продолжали свои угрозы, пол вагона дрожал, по обивке метались какие-то тени – казалось, за спиной Эжени кривляются и приплясывают сказочные карлики, которых она так боялась в детстве. Потом сквозь мерный стук прорвалось странное шипенье, и баронесса увидела на боковом сиденье, которое следовало занимать проводнику, огромную ящерицу с встопорщенным белым гребнем. Закричав и не расслышав собственного крика, Эжени бросилась бежать узким грохочущим коридором.

– Мадам, осторожней! – Слава богу, вернувшийся проводник услужливо поддерживал ее под локоть. – Прошу вас сюда!

У него было лицо императора и глаза ящерицы. Эжени затравленно оглянулась. Откидное сиденье прижималось к стенке вагона, окна и двери, кроме единственной, возле которой они стояли, исчезли.

– Мадам, вам сюда. – Проводник – какой же он высокий и плечистый! – распахнул дверь, и баронесса, сама не понимая как, шагнула на перрон, к которому примыкала знакомая лестница. Золотой берег! Эжени не была тут несколько лет и не знала, что железную дорогу подвели к самому берегу. Небо, море, огромные, глубоко сидящие в воде уродливые корабли – все было серым, неподвижным и угрожающим.

Гулко пробили вокзальные куранты, и женщина провела рукой по лицу, освобождаясь от наваждения. При ней не было ни багажа, ни денег, ее никто не ждал. Покинув поезд, она поступила неприлично и разрушила замыслы Жерома, теперь придется уговаривать служащих на станции телеграфировать отцу и мужу, но почему на платформе нет даже полицейского?

Неторопливые уверенные шаги за спиной заставили Эжени устыдиться собственной глупости. Она обернулась, торопливо складывая в уме подходящую фразу, и увидела коренастого человека средних лет в белом берете. Император протянул руку, и Эжени почти бездумно подала свою.

Они поднялись в знакомую беседку, когда казавшийся сверху игрушечным поезд, важно попыхивая, почти дополз до вершины крутого холма, через гребень которого переваливал другой состав, длинный и тяжелый. Эжени закричала, и ей ответили отчаянные, бессмысленные гудки. Два окутанных белыми клубами паровоза сшиблись, как сшибаются бойцовые петухи. Удар вышел столь сильным, что с насыпи под откос начали падать вагоны, много-много разноцветных вагонов…

– Баронесса, приличия требуют выразить вам соболезнования, – император слегка наклонил голову, – но, поверьте опыту, ничто так не идет юным блондинкам, как траур. Скоро его наденут многие; впрочем, вы можете избежать этой участи. Если, разумеется, сочтете нужным.