— Что делать, диплом… Надышусь, когда сдам.

Ответив так, Костя пересек двор, приблизился к забору, критически оглядел проветривающуюся на штакетинах батарею разнокалиберных кринок и глечиков и остановил свой взгляд на округлой посудине с крутыми боками — истинном произведении гончарного искусства.

Мать издали следила за ним. Не понимала, почему сын заинтересовался горшками, но и не тревожилась. Лешку близко бы не подпустила, а за Костю чего же беспокоиться?

Но выяснилось, что беспокоиться следует. Крутобокому глечику грозила беда.

Костя снял его, повертел перед глазами, уселся в холодке под стенкой сарая, вынул из кармана напильник и стал водить по горлышку посудины в том месте, где оно уже всего.

За развешанными простынями мать этого не видела. Зато, когда Костя достал из-под застрехи сарая железный шкворень и ударил по надпиленному верху, звон разбиваемой посудины дошел до нее.

Отогнув простыню, мать в испуге всплеснула руками:

— Да ты что, очумел?!

И, увлекая за собой развешанное белье, мать кинулась спасать глечик.

Поздно. От горлышка ничего не осталось. Глечик превратился в кувшин. Несколько странной формы, без ручки, но кувшин. Костя смотрел на свою работу с полным удовлетворением.

А матери было жалко глечика. Чего это Косте вздумалось?

— И не стыдно? — с укоризной произнесла она. — Вот уж не думала. Озорничаешь, будто маленький.

— Это мне, мама, для диплома.

— Ну, коли для диплома… — Мать просияла. Все становилось на свое место. Что нужно, то нужно. Какой может быть разговор!

Дальше Костя повел себя еще более странно.

С изуродованным глечиком в руках он подошел к оцинкованному ведру, где мать крахмалила белье, заглянул и без всяких раздумий, будто делает самое обычное дело, окунул глечик в крахмальную гущу.

— И это для диплома, Костенька? — испуганно спросила мать.

— Для диплома, мама.

— Ну-ну… — В голосе матери звучала растерянность. Окончательно она растерялась, когда увидела, что последовало за этим.

Подождав, пока с крутых глиняных стенок стечет лишний крахмал, Костя старательно вывалял кувшин в пыли. Пыль налипла толстым неровным слоем. Скромный глечик напоминал сейчас что угодно, но не посудину, в которой еще недавно хранилась сметана.

У матери уже не хватало слов.

— Господи! — с трудом выдавила она из себя, наблюдая за действиями сына. — И чего только науке не требуется!

Науке, видно, в самом деле требовалось многое. Костя не удовлетворился сделанным, он посматривал в сторону летней печи.

На летней печи, под навесом, в большой эмалированной кастрюле варился борщ, знаменитый кубанский борщ, равного которому во всем мире нет. Костя подбирался к нему. Во всяком случае, так показалось матери.

И тут она не выдержала, взбунтовалась, подбежала к кастрюле, протянула над нею руки и закричала:

— Не дам! Не пущу! Отойди лучше!

— Да что вы, мама? — удивился Костя. — Мне борщ ни к чему.

Сказав так, он открыл дверцу печки и сунул кувшин в огонь. Густая копоть сперва столбом поднялась к небу, потом черными точками стала метить белье.

Мать замахнулась на Костю половником. Никогда еще она так не сердилась на своего старшего, как сегодня. И тут же спохватилась: ведь над дипломом работает человек. Мало ли каких опытов диплом требует.

Половник отложила, молча стала собирать белье.

Костя помогал. Вид у него был смущенный. Даже покраснел будто.

С крыльца сказал:

— Вы уж меня простите, мама.

Гремит барабан, горит костер, пламя выхватывает из темноты диковинную фигуру дикаря. На лбу, на носу, на щеках — черные разводы, в волосах — перья, по голой груди белой краской выведены линии ребер.

Фигура исполняет дикарский танец.

С той и другой стороны костра — два других дикаря. Помогая танцу живого скелета, они ударяют палкой о палку, отбивают такт.

А на костре, нанизанное на вертел, что-то жарится.

Живой скелет пляшет вовсю. Руки сюда, руки туда, ноги как на пружинах. До того увлекся, что раз — и вертел полетел в костер. Тучи искр разлетаются во все стороны.

— Ой! — вскрикивает дикарь, барабанящий палками, и смахивает с живота горячий уголек. — Валька, черт, дотанцевался — кролика сжег.