— И я что-то такое слышал тоже — и не раз, кстати. — Ермолин, пригорбившись, очень внимательно глядел на паренька — надежды немалые подающего, как со слов институтского знакомца передавал Карманов. — Сомнительного, говорят, более чем достаточно в релятивизме этом…

— Ну, знаешь ли!.. Они кого угодно заморочат, физики-химики эти. Химичат как хотят — формулами своими, а больше словами, терминологией заумной, — взъелся Володя. — Сто лет теорией знаменитой была, столько на ней всякого построили и доказали, разъяснили все, а теперь, видите ль… Доказательства — четкие, прямые — где?

— А в самих постулатах — если на них, конечно, прямо глядеть. Криво — ладно бы, но ведь чаще вовсе никак не смотрят, на веру берут. — Степанов спокоен был, в своей тарелке, как говорится, в теме. — Да и вообще, надергал в нее из чужого этот гений дутый… подзанял, так сказать. А хотите, докажу — от обратного?

Глаза его теперь посмеивались — знающе, зорко, вполне-таки по-взрослому… нет, не мальчик уже был — муж.

— Ну-ка, сбрехни…

Это подначка такая в редакции бытовала-гуляла, но Виктор уже знал ее и потому ухом не повел, спросил:

— Неправота себя чем защищает чаще всего? Да и нападает? Неправотой, неправыми способами… Так вот, в пятидесятых, когда борьба у нас вокруг релятивистских фантазмов опять разгорелась, ба-альшой отряд ученых добился через ЦК запрета вообще какой-либо критики теории относительности — в печати научной, везде. Единственно верная и непобедимая, понимаете?! Даже слово «эфир» запретили… ЦК давно нету, а запрет до сих пор висит… Как топор вот здесь — повесим?

Накурили они и вправду с излишком, Иван встал и открыл пошире дверь на балкончик, заваленный всякой старушкиной рухлядью. Кривой переулок частных домишек внизу весь зарос одичавшими кленами, и зрелой, тяжелой листва их была, желтизной уже тронутой, подпаленной поверху, — вот и осень, считай…

— Впервые слышу, — потер озадаченно щеку Ермолин. — И откуда данные сии?

— От Игоря Палыча… ну, шефа моего, Кулагина. Он же сам все запреты прошел, и работы об этом у него есть — неопубликованные, само собой. Но уже прорываются кое-где через цензуру поганую: Ацюковского книги, Акимова… Нет, не удержать теперь, не остановить. — И с полуулыбкой, но твердо сказал, продекламировал почти: — Наше дело правое, релятивизм будет разбит, победа будет за нами. Вот увидите.

— Ишь ты… А взамен чего?

— Есть что, набралось в блокаду… И на Западе дельные физики бунтуют тоже. С энергией термояда почему целых полвека уже не получается ничего? А путь неверный выбрали… ложный, да, тупиковый. Эфиродинамика — вот как революция называться будет. Научная, технологическая, всякая.

— Что, и социальная тоже? — не унимался Слободинский, хотя пылу, может, и посбавил. — Социалку перевернет?

— Скорее всего, возможность есть такая. Тогда ведь и проблема энергетическая окончательно решится, а значит, и продовольственная, экологическая вместе с ней. Если… — И глянул вопросительно на Ермолина, будто тот мог с точностью ответить на все, что ни спроси. — Ну, если, конечно, не сорвут нам все эти… серные властители зелени. Им-то это не в дугу.

— Сам же человек то есть даденное в землю закопает? А что, верю! Дурное дело нехитрое.

— Верь, верь… — негромко сказал Ермолин. Помолчал, понюхал корочку, пожевал. — По вере и воздастся. Да-а, релятивизм — это, похоже, отец постмодерна в науке. Папашка. Да и в политике тоже. Во времена фикций, братцы, живем — массированных, кому-то весьма нужных. Вот и думай, что реальнее… Этим хочешь заняться, значит?

— Уже занялся вроде, — с некоторым стесненьем проговорил Виктор, опустил глаза. — Дипломную считай что сделал… ну, это так, чтобы тему заявить. Легализовать ее, а то ведь слышать о ней не хотели мэтры наши. Да уж и дальше работаем, с экспериментами… нет, идет дело.

— На очередную полсотню лет? Ладно-ладно, шучу… Валяйте, флаг вам в руки. А нам повседневность эту разгребай… — со вздохом огляделся Володя. — Давай-ка разберем тут кое-что, Иван Егорыч, расставим.

— Нет, я сам — потом, потом…

Вышел на площадку лестничную, их провожая; и Степанов, уже на пролет было спустившийся вслед другим, сказал вдруг:

— Идите, не ждите, я забыл тут… — и повернул назад.

— Иван Егорович, я хотел… Думал: сказать, нет?

— Да зайдем… Что, Вить?

Они присели к столу опять, больше некуда, Степанов без надобности пошарил глазами по неприглядному базановскому имуществу, глянул прямо наконец:

— Да вот дело какое: того типа видел, усатого. Ну, из этих, весной которые меня на точке отделали. Вроде вожака у них был, погань…

— Та-ак… И где?

— А в кафешке подвальной, в Хабаловке. Там их целых три; с ребятами договорились встретиться, а я припоздал, искал — в какой. Ну и в одну заглянул, в другую…

— Так и что, отследил?