Полковник довольно захихикал.

— Боюсь, что нет. Давайте побеседуем, не возражаете?

В последующие два дня полковник допрашивал его по двадцать часов в сутки — на рассвете, в течение дня, посреди ночи. То двенадцать часов без передышки, то всего лишь час. Все вопросы сводились к одному-единственному: зачем он прибыл в Восточный Берлин?

Но Генри хранил молчание.

На третий день его начали избивать. Его подвесили за запястья, а лысый здоровяк обрабатывал его дубинкой, прерываясь лишь затем, чтобы перевести дыхание или дать полковнику возможность задать очередной вопрос.

Генри продолжал молчать.

В начале второй недели пребывания на Лубянке его снова привели в комнату для допросов, раздели донага и приковали наручниками к стулу. Полковник курил в углу и наблюдал за заключенным. На пороге возник лысый громила; в руках он держал нечто напоминающее скворечник.

«Нет, не скворечник, — подумал Генри. — Держись, приятель. Тебе прекрасно известно, что это такое».

Полевой телефон с рукояткой.

Лысый прикрепил провода сначала к телефону, затем при помощи зажимов-крокодильчиков — к яичкам Генри. Сделав дело, он кивнул полковнику. Тот медленно подошел и навис над заключенным.

— Даю вам последний шанс.

Однако Генри только отрицательно покачал головой.

Лысый начал крутить рукоятку.

Продержался Генри еще неделю, а потом раскололся. Признания лились потоком — начиная с прилета в Темпельхоф, встреч с Беликовым, Кондратом и Премининым и заканчивая захватом на квартире. Сменивший гнев на милость полковник раз за разом заставлял Генри повторять историю и все пытался отыскать в ней несоответствия и противоречия. Наконец на пятый день полковник прекратил задавать вопросы и отпустил стенографистку.

— Не падайте духом, дружище. Вы сделали все, что смогли.

И в первый раз за сорок дней Генри Колдер улыбнулся.

И вот, стоя на пороге помещения, где приводили в исполнение смертные приговоры, он почувствовал, как помимо воли на уста его снова наползает улыбка. Генри смахнул улыбку с лица и шагнул в комнату. Она очень напоминала ту, в которой его допрашивали, за исключением двух деталей: стены были завешаны плотной тканью, заляпанной пятнами, и на полу лежал мешок для трупов.

— Доброе утро, — приветствовал его полковник.

— Вроде звучит обнадеживающе.

— Да уж. Но иначе не скажешь. Жаль, что дошло до этого. Однако у меня приказ, увы.

— Как и у всех нас.

— Мы ведь с вами профессионалы. Вы делали свою работу, я — свою. А для начальства мы заклятые враги.

— Что они понимают…

— Все пройдет быстро, обещаю.

— Что будет с моими людьми? — поинтересовался Генри. — Беликов, Кондрат и Преминин.

Он знал ответ, но ему хотелось услышать его от полковника.

— Все уже случилось. Их признали виновными в измене Родине и вчера казнили.

— А моя сеть?

— Сейчас мы проводим самое тщательное расследование и в скором времени вычислим всех.

— Не сомневаюсь.

— Встаньте, пожалуйста, на колени, — велел полковник.

Генри повернулся лицом к стене и опустился на колени. Он предполагал, что его охватит чувство страха, что оно заполнит каждую клеточку тела… Но ничего подобного. Ему было хорошо и покойно. Внезапно он ощутил тяжесть в груди, к горлу подступил кашель. Он напрягся и согнулся пополам от ужасной боли, дожидаясь, когда пройдет спазм. Затем утер рот и обнаружил, что вся ладонь в крови.

— Пневмония, — заметил полковник.

«Нет, не совсем так», — подумал Генри.

Ирония заключалась в том, что только сейчас проявились первые симптомы. Врачи говорили, что ему осталось максимум четыре месяца, затем возникнут метастазы и рак распространится из легких на весь организм. После этого жить он будет неделю, максимум две.

В послевоенные годы американские и британские спецслужбы серьезно опасались, что рано или поздно Сталин двинется с Красной армией на Европу и союзникам придется решать, как одолеть его без применения ядерного оружия. Нужно было попытаться остановить наступление еще до того, как оно начнется. Для Генри было очевидно, как это сделать: лишить Красную армию ее лучших умов. Советский вождь сам взвел курок своей параноидальной подозрительностью, оставалось лишь плавно потянуть за спусковой крючок.

Сталин дюжину раз проводил чистку в рядах армии и уничтожил сотни тысяч преданных бойцов, основываясь лишь на беспочвенных подозрениях и совершенно невинных связях. Тем не менее трое из числа наиболее одаренных военачальников — генерал-полковник Василий Беликов, генерал Юрий Кондрат и маршал Георгий Преминин — пережили все чистки и заняли в итоге ключевые позиции в армии Советов. Когда началась война, у этих троих было достаточно сил, чтобы покорить Западную Европу.

Конечно, все они клялись в своей невиновности, но советская госбезопасность, всегда готовая к разоблачению предателей и понукаемая маниакальной подозрительностью Сталина, опасавшегося внутреннего заговора, получила необходимые доказательства.