Он испытывал трепет при виде того, как небрежно, привычно и легко окты обращались с этим устройством, которое поднималось по башне, минуя один мерцающий уровень за другим, наружу, к изнанке всей планеты. Фербин понял, что они управляют этим миром. Это казалось более реальным, более уместным и почему-то даже более важным и впечатляющим, чем управление бесконечным, необозримым пространством за пределами самой планеты. Он подумал тогда, что это и есть истинная власть.

Наблюдая, как относятся друг к другу окты и нарисцины, Фербин понял, что именно нарисцины — подлинные господа, что они — главные и лишь терпят этот странный вид, который сарлам казался едва ли не расой волшебников. Как же низко, судя по всему, стояли сарлы — простой балласт, первобытный народец с точки зрения октов, которые, в свою очередь, были малыми детьми для своих наставников-нарисцинов!

Потом, узнав об отношениях между нарисцинами и мортанвельдами, Фербин пришел в смятение: мортанвельды, казалось, обходились с нарисцинами как с детьми, снисходительно-насмешливо. Еще один уровень и еще один — и все они выше его, Фербина, далеко превосходя его народ.

В каком-то смысле сарлы стояли ниже всех. Не потому ли их так нечасто приглашали сюда?

Возможно, если бы все сарлы увидели зрелище, представшее перед Элимом, Фербином и их друзьями, они погрузились бы в апатию и депрессию, поняв, как мало значит их существование для этой бесконечной иерархии иноземцев. Так считал Элим. Еще он решил, что таков был изначальный план их менторов: показывать сегодняшним и будущим обладателям власти все эти чудеса, чтобы у тех не возникало искушения прыгнуть выше головы, чтобы они знали: несмотря на все их могущество в собственных глазах и в глазах подданных, независимо от их достижений, они — ничто по сравнению с этой реальностью: куда более великой, могущественной, изощренной, превосходящей их мир во всех смыслах.

— Они пытаются нас сломить! — сказал Элим Фербину. Старший принц был крупным, грубоватым, энергичным юношей, всегда исполненным энтузиазма, твердым в своих мнениях, никогда не устающим от пьянства, драк или женщин. — Они хотят внушить нам подспудную мысль, что мы и наши дела — все это не имеет никакого значения.

Элим, как и Хауск, не желал этого принимать. Пусть себе чужеземцы плавают внутри башен, летают между звезд и конструируют целые миры. Что с того? За ними стояли силы, которых они сами не понимали до конца. Возможно, принцип «одно внутри другого», «оболочка в оболочке и так до бесконечности» распространялся на весь мир! Неужели иноземцы сдались и ничего не сделали? Нет! У них были свои споры и соглашения, свои договоренности и союзы, свои победы и поражения — пусть и не столь однозначные, более утонченные, чем войны, победы и поражения сарлов. Военные хитрости и демонстрация силы, удовлетворения и разочарования — все эти вещи были знакомы не только сарлам, но и иноземцам, раня их высокомерно-космополитичные и цивилизованные души.

Ты жил на своем уровне и принимал это как данность. Ты играл по правилам на своем уровне — только там тебя могли оценить по достоинству. Все было относительно, и, отказываясь выучить урок, который неявно старались преподать иноземцы (веди себя как положено, принимай все как данность, покоряйся, соглашайся), дикий, первобытный народец вроде сарлов мог записать на свой счет победу над самыми всезнающими и умудренными видами галактики.

Элим пребывал в диком возбуждении. Эта вылазка усилила его впечатления от первого выхода на поверхность и подтвердила все сказанное отцом с того времени, как сыновья достаточно подросли, чтобы понять. Фербин был ошеломлен. Элим буквально светился от радости, думая, что возвратится на их собственный уровень с неким цивилизационным поручением — продолжать начатое отцом объединение Восьмого, а может быть, и не только его.

В то время Фербина, который только-только начал проявлять интерес к подобным вещам, больше волновало то, что во время вылазки наружу прекрасная кузина по имени Трюффе, чуть старше его самого, в которую он вроде бы начал влюбляться, уступила — с пугающей, бесстыдной легкостью — напору Элима. Фербин, слава богу, начал интересоваться именно такими победами, но до Элима ему пока что было далеко.

Они вернулись на Восьмой: Элим — с мессианским блеском в глазах, Фербин — в печали оттого, что Трюффе навсегда отказала ему (разве она вернется к нему после брата? а если да, захочет ли он ее?) и юность закончилась. А еще он чувствовал, что каким-то странным, косвенным образом иноземцам удалось умерить его надежды и невольно подстегнуть надежды Элима.

Он понял, что в своих воспоминаниях унесся слишком далеко от действительности, когда услышал крик Холса. Фербин оглянулся. Уж не пропустил ли он башню? Справа виднелось нечто похожее на очередную башню, которая казалась удивительно яркой в своей бледности. Дело в том, что впереди выросла огромная стена темноты. Фербин промок до нитки — видимо, пролетел сквозь облако. Последнее, что он помнил, — это полет под какой-то длинной серой массой, вокруг них тянулись плохо различимые щупальца, свисавшие, как лесные лианы...

— ...грязевая туча! — услышал он вопль Холса.

Принц взглянул вперед, на утес темноты: в самом деле, силсовая туча, масса липкого дождя, лететь сквозь которую опасно, если не смертельно опасно. Даже его кауд, казалось, почувствовал недоброе, задрожал и жалобно заскулил. Фербин посмотрел по сторонам. Облететь громадную тучу сбоку не было ни малейшей возможности и сверху тоже — та висела слишком высоко. К тому же она освобождалась от своего груза — илистого дождя, и над землей теперь расстилалось громадное темное покрывало.

Нужно было приземлиться и переждать непогоду. Фербин дал знак Холсу. Они заложили вираж, развернулись и стали быстро снижаться, направляясь к ближайшему лесу на склоне высокого холма, с трех сторон ограниченного излучиной широкой реки. Капли влаги попали Фербину на лицо, и он ощутил что-то вроде запаха навоза.

Они приземлились на широкой, топкой вершине холма возле пруда с рваными очертаниями, наполненного темной солоноватой водой. Принц и его слуга двинулись по хлюпающей жиже в направлении леска, под ворчание каудов. Животных удалось заставить примять несколько пружинистых побегов, и после этого все углубились в лес. Путники устроились под кронами деревьев, а день меж тем чернел и наконец стал темным, как ночь. Кауды сразу же уснули.