Шрифт:
Еще какая-то — тоже отнюдь не обширная — часть слухов ставит под сомнение факт царской смерти, ничего определенного не утверждая при том.
…«престарой князь» Долгоруков Юрий Владимирович хочет прежде присяги «видеть тело покойного Государя своими глазами в лицо, тогда и присягнет кому должно»…
…некий сельский дьячок, вернувшись из Москвы, где он встречал монарший гроб, на вопрос мужика, что, видел ли Государя, ответствовал: «Какого Государя, это черта везли, а не Государя» (мужик, между прочим, не поверил и ударил дьячка в ухо)…
Но большая часть слухов, объясняя причину закрытости гроба, толкует о смерти царя; насильственной, но — смерти.
…Убили, изрезали… и нельзя узнать, для того на лицо сделали восковую маску…
…напоили такими напитками, от которых он захворал и умер. Все тело его так почернело, что никак и показывать не годится…
Невероятное, неслыханное смирение народной фантазии. И это во взрывоопасной ситуации 1826 года! Что уж говорить о временах позднейших, особенно после безвременной кончины государя императора Николая Павловича (с его сомнительной легитимностью и двойной присягой) и воцарения «несумненного государя» Александра II! А именно в эту пору — и даже еще позже — рождаются первые слухи о тождестве Александра I и старца Феодора Козьмича…
Однако того, что во-первых и во-вторых, мало. Есть еще — в-третьих и в-четвертых.
Купец Хромов отправился в Петербург со своим неведомым известием только после смерти «подозреваемого», что уж и вовсе полностью противоречит и вековым традициям русского социального мифа о возвращении царя-избавителя, и народному квазирелигиозному мечтанию об «истинной монархии», чья истинность не зависит от формальных обстоятельств.
Наконец (и это главное), в «самозванческом» сюжете отсутствовал немаловажный элемент: сам самозванец.
Сколько бы мы ни искали в словах и жестах старца Феодора Козьмича прямых указаний на его царственное прошлое, — ничего найти не удастся. А те намеки на возможные обстоятельства, о которых сообщают нам источники, близкие к его особе, намеками становятся только после того, как высказан и принят в качестве исходной посылки конечный вывод: Феодор Козьмич есть Александр Павлович. Не намек требует расшифровки, а расшифровка превращает факт — в намек!
Сделаем над собою интеллектуальное усилие.
Забудем, что мы знаем о донесении Хромова.
Представим, что не ведаем о позднейших слухах — и рассмотрим «намекающие» эпизоды изнутри них самих.
Вот случай, поведанный казаком Семеном Сидоровым (владельцем дома в Белоярской станице).
«Вспоминая однажды в разговоре Красноярск и его начальство и будучи чем-то недоволен, старец сказал: …„Стоит мне только гаркнуть слово в Петербурге, то весь Красноярск содрогнется от того, что будет“.
Он произнес эту фразу, смотря прямо в глаза Сидорову, так громко и строго, что тот весь задрожал». [372]
372
Попутно заметим, что нам ничего не известно о пребывании Феодора Козьмича в Красноярске; единственное упоминание о том, содержащееся в книжке некоего К. Г-ва «Сибирский замечательный и загадочный старец Феодор Козьмич, умерший в Томске 20 января 1864 года, и о том, как жили в Сибири русские люди в его время» (СПб., 1905), настолько неправдоподобно, что разбирать его нет смысла. Проще предположить, что или пребывание в Красноярске относится ко времени до 1836 года — или что Сидоров что-то напутал.
Что значит — в устах православного старца — «гаркнуть слово в Петербурге»? Следует ли понимать это так, что старец, порвав с миром, которому принадлежал прежде, сохранил с ним потайную связь? Что, бросив все, он не утратил самое главное, самое страшное — власть, и окружающим дано понять, каков масштаб и статус ее? Или речь иносказательна и старец говорит о другом — о том, что власти земные поставлены не для произвола, что есть высший суд и высшая власть; что стоит подвижнику благочестия обратиться к помощи этой власти (а только ею и может быть наделен молитвенник — какою же еще?!), — как в движение придут все государственные механизмы? Зная — заранее зная — «вывод Хромова», предположим первое; не догадываясь о нем — изберем второе.
Или вот слова, сказанные Феодором Козьмичом крестьянину Семену Андреевичу Митрофанову: «Да, панок, тяжело Государю царствовать. Министры все дело в руки забрали». Забудем на миг «монаршую перспективу» — и услышим в словах только то, что и заключено в них: горький вздох праведника об участи здравствующего государя императора. Может быть, на самом дне, уловим след каких-то личных воспоминаний о петербургской жизни, но отнюдь не «признательные показания» бывшего правителя Империи Российской!
Пойдем далее. Томская старушка Аринушка, которая во времена старца была молодой девушкой, в начале XX века вспоминала, как село Краснореченское посетил «архиерей Афанасий»; естественно, любопытная молодежь столпилась у открытого окна дома, в котором епископ остановился. Владыка расспросил, где обретается старец Феодор, и пожелал видеться с ним. За старцем послали. Прибыв и подойдя под благословение, тот стал ходить с епископом по горнице, «разговаривая между собою не по-нашенски». Другой источник сообщает, что во время первого свидания со старцем преосвященный Афанасий просил того открыться, но старец наотрез отказался, сославшись на благословение митрополита Филарета Московского.