Псы приглядывались к выдыхающимся людям, прикидывая шансы на успех. Игорь хрипло кричал, когда они подбирались слишком близко. Кидал в них камни и палки. Собаки, рыча и огрызаясь, отходили. Пока еще они были сыты. Просто думали о будущем, потому и не отставали.

На пути попадались выжженные деревни. Кое-где на деревьях болтались висельники с выцветшими табличками на груди…

Зачищенная территория.

Игорь смутно вспоминал виденную в юности немецкую книгу периода Третьего рейха, в которой на территории балтийских государств были напечатаны проценты неполноценных в расовом плане народов. На Эстонии стояла крупная надпись: JUDENFREI.

Сейчас, как и тогда, «всяких прочих русскоязычных» к полно ценным никто не причислил. И старательные ребята, которые один только сатана знает, каким образом сохранились с тех давних пор, когда герр Гейдрих составлял свой печально знаменитый отчет, снова принялись за работу…

— Пап, что это? — спросил как-то раз Андрюшка, указывая на дымящиеся развалины очередной деревни.

Игорь долго молчал, а потом тихо ответил:

— Обыкновенный фашизм.

— Что такое… фашизм? — ребенок будто попробовал незнакомое слово на вкус. И, судя по кислой мине, оно ему не понравилось.

— Это когда всё совсем плохо, — сказал Морозов. — Когда хуже некуда.

Морозов спустился вниз, дети пошли следом.

Около одной из сохранившихся стен лежали обугленные тела. Стоял мерзкий, густой запах. Вдоль улицы бежала рыжая с подпалинами собака с костью в зубах.

Дети с немым ужасом взирали на смерть и опустошение.

— Тут больше нечего делать, — совсем тихо произнес Игорь.

И они пошли дальше.

На восток.

Нет, конечно, он помнил и тех хуторян, что приютили их, когда была гроза. И того доктора, который был убит за то, что пытался остановить ад. Конечно, помнил. И наверняка было еще немало других прекрасных людей, которые не слишком морочились на предмет расовой чистоты одного мужика и пятерых… четверых… бездомных детишек…

Но сила, видимо, была не на стороне этих людей.

Морозов не верил в то, что Россия устояла, что где-то под Кингисеппом строится завод, где нужны рабочие руки, не верил, что сохранилась какая-то мифическая «инфраструктура». Он не верил и в то, что их там кто-то ждет. Кому нужны лишние рты? Игорь понимал: благополучная Россия — просто сказка для тех несчастных, что остались за его спиной. Светлая сказка, где все хорошо.

Но из всех россказней, что были накручены вокруг этого образа, одна-единственная была правдой: там говорят на одном с тобой языке. И этот факт перевешивал едва ли не все остальные.

Игорь вел детей на восток…

Они шли вперед. Медленно, но верно. Взрослый и четверо пацанов.

Мигранты.

Собачья стая, что трусила рядом, наглела. Псы подбирались все ближе и ближе. Заступали дорогу, отходили с ворчанием, нехотя. Они чуяли, что самое крупное и опасное животное в стаде двуногой еды стремительно слабеет.

Кончилось противостояние тем, что Игорю из последних сил удалось подбить лапу самой крупной самки, догнать ее и зарезать. Псы разбежались, но не ушли. Стали держаться на приличном расстоянии.

Состояние Морозова с каждым днем ухудшалось, хотя ему казалось, что хуже уже некуда. Он все чаще бредил. По ночам его мучили видения. Морозов разговаривал с давно умершими людьми, о чем-то спорил с ними. И пока он метался в холодном поту, дети вытирали ему лоб, поили водой или просто гладили по голове.

Однажды, в один из редких уже моментов просветления, Игорь заметил, что Максим плачет.

— Ты чего, дружище? — тихо спросил Морозов.

— Он испугался, что ты умрешь, — дрожащим голосом пояснил Андрюшка.

— Нет. — Игорь покачал головой. — Нет…

Он почувствовал, что сознание снова ускользает, и улыбнулся.

— Не бойтесь. Я ведь… улыбаюсь… Значит, всё хорошо.

Утром Игорь встал, пересчитал детей и пошел.

На восток.

Его подобрали русские пограничники, патрулировавшие Нарву.

Наверное, нашли по детскому плачу.

Морозова бил чудовищный кашель. Ему, казалось, что он выкашливает куски легких…

Гарнизонный врач только руками развел. Сквозь бред и горячку Игорь услышал обрывки фраз:

— …пневмония… ничего не могу… странно, что вообще… лет…

Морозов пытался встать. Ему казалось, что он говорит. На самом деле, он только шевелил руками и хрипел. Зрение пропадало. Все перед глазами плыло…

Но временами он четко видел четыре мордашки, склонившегося над ним. А иногда даже пять… Или это уже было не наяву?