– Грандиозно, – с едва заметной усмешкой проговорила Вера. – У меня даже голова закружилась. Жаль, что ваша теория целиком и полностью основана на фантазии.

Астахов улыбнулся и покачал головой:

– Я бы не стал так утверждать. Как знать? Возможно, отказываясь от веры в переселение душ, мы отказываемся от единственно правильной методики лечения и тем самым лишаем больного помощи. Выходит, мы бросаем пациента на произвол судьбы. Оставляем его наедине с его собственными страхами.

Тимур Альбертович отпил из стаканчика и с улыбкой добавил:

– А ведь есть еще и память предков. Допустим, ваш прадед задушил любовницу, и сцена убийства передалась вам через три поколения, закрепилась в вашей памяти…

– Что-то я не догоняю, – проговорил Алексей, хмуря лоб. – Вы имеете в виду что-то вроде «родового проклятия»?

Тимур Альбертович кивнул:

– Именно. Скажем, ваша бабушка сделала кому-то подлость, и теперь вина за тот ее поступок преследует вас, так как воспоминания вашей бабушки стали частью ваших личных воспоминаний.

– А разве подобное возможно? – Тенишев повернулся к жене. – Вер, такое правда может быть?

Девушка пожала плечами:

– Некоторые считают, что да.

– Знаете, что такое клетка ДНК? – спросил вдруг Астахов.

Тенишев пожал плечами:

– Ну, примерно.

– Одна маленькая клетка содержит в себе образ всего человека. Что, если и сам человек – всего лишь маленькая клетка, которая хранит в памяти воспоминания всего своего рода, всех своих дедов, прадедов и прапрадедов? Мы ищем причину болезни в детских переживаниях пациента, а она коренится гораздо глубже и…

– Дальше! – выдохнул Алексей.

– Верно, – послышался у него за спиной негромкий голос профессора Черневицкого.

Все обернулись. При виде заведующего Тимур Альбертович смутился, пробормотав:

– Я не заметил, как вы подошли, Игорь Константинович.

– Значит, беседа была очень интересной, – весело произнес Черневицкий. – Если я не ослышался, вы говорили о переселении душ и о генетической памяти?

– Да, – ответила Вера и тоже смутилась.

– И, кажется, вы возражали Тимуру?

– Не то чтобы возражала… Просто меня не убедили его доводы.

Черневицкий подставил пластиковый стаканчик, и Астахов поспешно плеснул ему вина. Заведующий отпил, облизнул губы и весело посмотрел на Веру.

– В последнее время все больше ученых сходятся на том, что генетическая память существует. Хотя… – тут Игорь Константинович пожал плечами и усмехнулся. – В наше время ученые верят черт знает во что. Я знал одного академика, который доказывал мне – и довольно убедительно! – что когда-то, а точнее в тысяча шестьсот семнадцатом году, он был лейтенантом королевских мушкетеров. Он увидел такой сон, а когда проснулся, спел несколько фривольных песенок на старофранцузском языке.

– Ну, он же академик, – иронично заметил Алексей. – Академику положено знать старофранцузский.

– А как насчет фривольных песенок? – поинтересовался у него Астахов.

Тенишев пожал плечами:

– Где-нибудь вычитал.

– Дорого бы я дала, чтобы выудить из своей головы воспоминания о прошлых воплощениях! – с улыбкой воскликнула вдруг Вера.

Черневицкий и Астахов переглянулись. Игорь Константинович посмотрел на Веру сквозь веселый прищур и пожал плечами:

– Как знать… Возможно, когда-нибудь наука сумеет решить и эту проблему.

– Вы серьезно? – не поверила своим ушам Вера.

Профессор посмотрел в стакан и задумчиво проговорил:

– Человеческий мозг таит в себе много загадок. Кто-то из поэтов назвал человека «живою плотью времени», и мне нравится сравнение. Мне импонирует смотреть на человека как на живой хронометр. Но в хронометре бывают сбои. Секундная стрелка может вдруг остановиться или даже отскочить на пару делений назад…

– Если сравнивать человека с часами, то только с песочными, – веско проговорил Алексей. – Как только песок кончается, человек умирает. Вот и все.

Черневицкий взглянул на него из-под крутого излома бровей и покачал головой:

– Нет, не все. Чья-то рука берет часы и переворачивает их. И песок начинает сыпаться снова. А потом снова. И снова. Что, если человек проживает бессчетное количество жизней, но не в силах вспомнить их?

Алексей обдумал слова профессора и решительно заявил:

– Мертвецы не оживают. А если и оживают, то только в нашей памяти.

Несколько секунд Черневицкий пристально смотрел на Тенишева, затем вдруг запрокинул голову и расхохотался. Причем так заразительно, что все присутствующие тоже рассмеялись. Один лишь Алексей стоял, хмуря брови и всем своим видом говоря: не понимаю, что тут смешного.