Один из датчан предпринял такую попытку раньше меня. Он повернулся и с воплем неуклюже побежал, и стрела попала ему в живот. Он согнулся, и люди Сверри медленно прикончили его. Несчастный громко вопил, умирая. Смерть его была мучительной, а кровь запятнала снег на несколько ярдов вокруг. Датчанина специально убили так медленно, чтобы это послужило уроком для остальных. Поэтому я просто рубил деревья, отсекал ветви, расщеплял стволы с помощью кувалды и клиньев, затем снова рубил и вечером возвращался в хижину для рабов.

— Если бы только эти маленькие ублюдки, дети Сверри, подошли поближе, — на следующий день сказал Финан, — с каким удовольствием я бы задушил этих вонючих недомерков.

Я удивился, потому что это была самая длинная фраза, которую я когда-либо от него слышал.

— Лучше взять ребятишек в заложники, — предложил я.

— Но они слишком умны, чтобы подойти ближе, — проговорил Финан, оставив мои слова без внимания.

Он говорил на датском со странным акцентом.

— Ты был воином, — сказал вдруг Финан.

— Я и сейчас воин, — возразил я.

Мы сидели вдвоем у хижины на клочке травы, где растаял снег, и потрошили сельдь тупыми ножами. Вокруг кричали чайки. Один из людей Сверри, сидевший у длинного дома, наблюдал за нами. Он держал на коленях лук, а на поясе у него висел меч.

Интересно, как Финан догадался, что я был воином. Я ведь никогда не рассказывал о своей жизни. И никогда не называл своего настоящего имени: пусть все думают, будто я Осберт. Когда-то меня и вправду звали Осбертом, это имя мне дали при рождении, но затем, когда мой старший брат погиб, переименовали в Утреда: по традиции самого старшего сына в нашей семье должны были звать Утредом. Но я предпочитал помалкивать, оказавшись на борту «Торговца». Утред — это гордое имя воина, и я собирался держать его в секрете до тех пор, пока не спасусь из рабства.

— Как ты догадался, что я воин? — спросил я Финана.

— Дело в том, что ты никогда не перестаешь наблюдать за этими ублюдками, — пояснил он. — И никогда не перестаешь думать о том, как бы их убить.

— Ты и сам такой же, — заметил я.

— Финан Быстрый, так меня зовут, — представился он. — Потому что я обычно танцую танцы с врагами. Смертельные танцы. Танцую и убиваю их. Танцую и убиваю.

Он вспорол живот еще одной рыбе и смахнул требуху в снег, где из-за нее подрались две чайки.

— Было время, — продолжал Финан сердито, — когда у меня имелись пять копий, два меча, блестящая кольчуга, щит и шлем, сияющий как огонь. У меня была женщина с волосами до пояса и с улыбкой, перед которой меркло полуденное солнце. А теперь я потрошу селедку. — Он вновь полоснул ножом. — Но, клянусь, когда-нибудь я вернусь сюда и убью Сверри, умыкну его женщину, задушу его ублюдков и украду его деньги. — Он хрипло засмеялся. — Этот негодяй хранит здесь свое богатство. Закопал тут все свои деньги.

— Ты это знаешь наверняка?

— А что еще он мог с ними сделать? Не мог же Сверри их сожрать, потому что он не срет серебром, верно? Нет, богатство закопано здесь.

— А кстати, где мы сейчас находимся?

— В Ютландии, — ответил он. — Эта женщина — датчанка. Мы приходим сюда каждую зиму.

— И сколько же зим подряд?

— Это моя третья зима, — сказал Финан.

— Как он тебя схватил?

Мой товарищ швырнул еще одну рыбину в тростниковую корзину.

— Был бой. Мы против норвежцев, и эти ублюдки победили нас. Взяли меня в плен и затем продали Сверри. А ты как попал в рабство?

— Меня предал мой господин.

— Еще один ублюдок, которого надо убить, а? Вообще-то мой господин тоже меня предал.

— Каким образом?

— Отказался заплатить за меня выкуп. Он хотел мою женщину, понимаешь? Поэтому позволил меня забрать. Вот ублюдок! С тех пор я молюсь, чтобы он поскорее подох, и чтобы его жены подхватили столбняк, и чтобы его скот заболел вертячкой, и чтобы его дети сгнили в собственном дерьме, и чтобы его посевы пожухли, и чтобы его гончие подавились и околели!

Финан содрогнулся: похоже, праведный гнев так и распирал его изнутри.

Постепенно метели сменились снегом с дождем; на реке медленно таял лед. Мы сделали новые весла из выдержанной еловой древесины, заготовленной еще прошлой зимой, и к тому времени, как весла были выструганы, ледоход уже закончился.

Серые туманы плащом окутывали землю, на краю тростниковых зарослей появились первые цветы. Цапли вышагивали на мелководье, когда солнце растапливало утренний иней.