– Падре встретил свою смерть с тем же мужеством, какое постоянно выказывал при жизни: стоя перед дюжиной солдат расстрельного взвода, он даже глазом не повел. Как священнику, ему разрешили принять кончину, стоя лицом к солдатам, и он помог им целиться, положив ладонь себе на сердце.

А вот стрелки были вовсе не так уверены в себе: одиннадцать из них промазали, так что после первого залпа Идальго был лишь ранен в руку. Командир приказал стрелять снова, но и на сей раз выстрелы не достигли цели. И тогда офицер отобрал несколько человек и велел им стрелять почти в упор, приставив стволы к груди приговоренного.

Глаза Ракель наполнились слезами.

– И вместе с падре умерла надежда на освобождение и независимость, – вздохнул я.

– Не говори так, Хуан! Клич Долорес разжег в сердцах всех, кто любит свободу, неугасимый огонь, с которым вице-королю уже не справиться. Пожар все ширится, и в конце концов пламя поглотит жадных гачупинос, воровски присвоивших не только наши деньги, но и наши мечты и надежды, нашу вольность и наши жизни.

– Ты и впрямь веришь в это или просто?..

– Да, Хуан, верю, ибо это правда. Идеалы, за которые мы боролись и за которые многие из нас погибли, не забыты. С каждым днем пламя разгорается все ярче. Отец Морелос и его сподвижники, хранители священного огня, ведут людей в бой, и всякий раз, когда кто-то из них падает, другая рука подхватывает факел свободы, не давая ему потухнуть. Пусть испанцы лучше обучены, пусть мы идем против мушкетов и пушек, вооруженные лишь дубинками и ножами, но мы сражаемся за свои дома и семьи.

– Так же как простой народ в самой Испании, поднявшийся против захватчиков-французов.

– Да, и у нас есть свои собственные герои. Вице-король и его приспешники не понимают этого, им кажется, будто они могут затоптать огонь революции, но он распространяется повсюду. Он горит в Гвадалахаре и в Акапулько, в столице и в джунглях Юкатана, он полыхает даже в северных пустынях. Наш клич подхватывают повсюду, повторяют его снова и снова, и этот пожар не остановится, пока мы не обретем свободу.

Я заметил, что слезы у Ракель высохли. Ее глаза, чистые, как Господне небо, горели мечтой о свободе.

В глубине души я понимал, что Ракель права. Падре высвободил мощный революционный дух, пробудивший народ Новой Испании, и настоящее пламя полыхало ныне в сердцах пеонов, стенавших под бичами владельцев рудников и гасиенд. Они не желали более оставаться побитыми собаками, ибо падре дал им смелость, чтобы стоять насмерть в бою, хотя гачупинос, конечно же, и не признают этого до тех пор, пока не будет слишком поздно.

Ракель заговорила о Марине:

– Я позаботилась о том, чтобы она сподобилась подобающего погребения. В один прекрасный день, когда цель будет достигнута, могила донны Марины, Первой Дамы Свободы, станет местом настоящего паломничества.

Она обняла меня и с неподдельной заботой добавила:

– Хуан, если бы ты знал, как мне сейчас тяжело...

– Знаю. Не беспокойся, я не боюсь смерти. Они не увидят моих слез. Я не подведу падре и Альенде. Гачупинос не получат того удовольствия, на какое рассчитывают.

Ракель всхлипнула, уткнувшись мне в плечо, и я погладил ее по мягким пушистым волосам.

А потом... не знаю уж, сам я тому причиной или это дьявол проделывает такие шутки, но вышло вот что: буквально в следующий миг я уже овладел ею на своей койке, и оба мы задыхались от страсти. Я делал это с таким пылом, словно мы с Ракель были последними людьми во Вселенной, отныне и навсегда, до скончания времен. Впервые за всю жизнь, в которой было немало постыдного, я занимался любовью с любовью, отдавая всего себя: сердце, разум и душу. Мне нравилось думать, что Ракель наконец-то узнала, как я люблю ее. Сейчас. Потом. Всегда. Без сожалений.

!Аy de m'i! Это было крепче самой лучшей гаванской сигары и самого выдержанного бренди! Это оказалось более захватывающим, чем конная охота на ягуара, когда приближаешься к хищнику, чтобы сделать последний выстрел. Это было лучше ясного весеннего утра, когда солнце, взошедшее под гром канонады, освещает сочную траву у твоих ног, в которой валяется тело ненавистного врага...

Прежде чем Ракель ушла, я крепко прижал ее к себе и прошептал ей на ухо тайну.

А затем, оставшись наедине со своими мыслями, я понял, как мне следует поступить.

Когда караульный открыл «иудин глазок» и сунул в камеру миску бобов, я сказал:

– Позови начальника стражи, мне охота с ним посекретничать.

– Ну конечно. Сейчас я побегу и скажу капитану, что принц прокаженных призывает его пред свои светлые очи, – с издевкой отозвался он.

– Вот именно, cabr'on, да побыстрее. Передай, что перед смертью мне приспичило облегчить душу и раскрыть ему некую тайну.

Когда появился начальник стражи, я сказал:

– Пусть сюда придет донна Изабелла.