Подойдя к нам на расстояние выстрела, отряд Паллавичини развернул свою атакующую цепь и решительно двинулся на нас. Началась обычная «стрельба на ходу», метод, применявшийся и бурбонцами, недостатки которого я описал выше.

Мы не отвечали на стрельбу. Как ужасен был для меня этот миг! Мне предстояло решить: сдаться как овцы, бросив оружие, или обагрить себя братской кровью. Таких терзаний не знали, конечно, солдаты монархии, или, вернее, их командиры. Может они рассчитывали на мой ужас перед гражданской войной? Может это и было так, ибо уверенность, с которой они действительно продвигались вперед, делала такое предположение вполне допустимым.

Я приказал не стрелять и этому повиновались все, за исключением некоторых горячих голов — юношей с правого фланга, под командованием Менотти [363] , которые, видя наглое наступление, начали стрелять, перешли в атаку и отбросили самоуверенного врага. Наша позиция на вершине, позади которой находился лес, была такова, что ее мог оборонять один против десяти наступающих. Но к чему все это? Раз мы не защищались — было ясно, что враг вскоре нас настигнет. И как это почти всегда бывает, атака становится тем безудержнее, чем меньше сопротивления оказывает атакуемый. Огонь наступавших на нас берсальеров, к несчастью, все более учащался и я, находившийся между двумя цепями, чтобы не допустить кровопролития, был «вознагражден» за это двумя пулями — одной в левое бедро, другой в лодыжку правой ноги.

Одновременно был ранен и Менотти. Приказ не стрелять заставил почти всех наших отступить в лес; около меня остались все мои доблестные офицеры, в том числе уважаемые наши хирурги Рипари, Базиле и Альбанезе, неустанные заботы которых спасли мне, конечно, жизнь.

Мне противно рассказывать о подлых делах! Но столько мерзости проявили тогда мои современники, что это может вызвать отвращение даже у завсегдатаев клоак. Чего только не было: одни при известии о моем ранении радостно потирали себе руки, ибо считали, что мне нанесли смертельные раны; другие отрекались от дружбы со мной, а третьи клялись, что заблуждались, когда восхваляли кое-какие мои заслуги. Но к чести человеческого рода должен признать, что были и славные люди, которые с чисто материнской заботливостью ухаживали за мной, с сыновней любовью оберегали меня. Первым в памяти встает мой дорогой Ченчо Каттабене, преждевременно отнятый у Италии.

Савойская монархия захватила большую «дичь», она получила то, чего так жаждала, и в том виде, в каком она мечтала ее получить, т. е. в таком состоянии, когда «дичь» долго не протянет.

Ко мне проявили банальную любезность, (которую пускают в ход по отношению к опаснейшим преступникам, когда ведут их на эшафот. Вот к примеру: вместо того, чтобы оставить в госпитале Реджо или Мессины, меня погрузили на борт фрегата и повезли в Вариньяно и мне пришлось проехать через все Тирренское море, испытывая страшнейшие мучения в правой ноге, где рана, хотя и не была смертельной, но все же причиняла адскую боль.

Главное — добычу надо было держать поблизости и в полной безопасности. Повторяю: мне противно говорить о мерзостях и докучать читателям, рассказывая о ранах, госпиталях, тюрьмах, о всех злоключениях, прикрытых королевскими ласками. Итак, меня повезли в Вариньяно, Специю, Пизу, а затем на Капреру. Велики были мои страдания, но столь же велик был и заботливый уход моих друзей. Старшине итальянских хирургов, выдающемуся профессору Дзанетти выпала доля извлечь пулю, сделав мне операцию [364] . Наконец, через тринадцать месяцев рана на правой ноге зажила, но и до 1866 г. мне пришлось влачить бездеятельное и бесполезное существование.

Прошло около четырех лет со дня моего ранения в Аспромонте. Я человек не злопамятный и быстро забываю нанесенные мне оскорбления, это знали соглашатели, единственный жизненный компас которых — выгода, для чего все средства хороши.

Уже некоторое время поговаривали о союзе с Пруссией против Австрии [365] , в связи с чем 10 июня 1866 г. на Капреру прибыл мой друг, генерал Фабрици [366] , который по поручению правительства и наших единомышленников предложил мне взять на себя командование многочисленными волонтерами, собиравшимися во всех частях Италии. В тот же день мы с ним сели на пароход, направлявшийся на материк, и поспешили в Комо, где должна была собраться большая часть волонтеров.

Сюда действительно прибыло очень много волонтеров, этой прекрасной пылкой молодежи, всегда готовой сражаться за Италию, не требуя никакой награды. Вместе с ней были блестяще представлены ветераны ста сражений, готовые вести эти отряды в бой. Но пушек им не дали, — ведь волонтеры могли бы их растерять, — а, как обычно, лишь дрянное оружие, недоброкачественные карабины, которыми снабжали регулярную армию; из экономии одели волонтеров в жалкое тряпье и многим бойцам пришлось идти в бой в штатской одежде. Словом, обычная подлость, к которой наших волонтеров приучили приспешники монархии.

Начало похода 1866 г. предвещало Италии блестящий результат; но, увы, он оказался жалким и постыдным. Система, при помощи которой управляют нашей страной, необыкновенно гнусна; государственные средства используются для подкупа той части нации, которая должна быть неподкупной: депутатов парламента, военных и чиновников всех видов. Это те люди, которые легко становятся на колени перед божеством, имя которому собственная утроба.

Разложение, которое принес Бонапарт, усилилось во Франции, и началась раздача колбас и вин войскам, чтобы склонить их к перевороту 2 декабря [367] ; это разложение широко распространилось в нашей несчастной стране, которой суждено подражать нашим соседям.