И хорошо, что не в Петропавловскую.

Поехали – сначала по проселочной дороге, потом выбрались на Ковельскую трассу, ведущую прямиком в пограничную зону. На трассе, несмотря на ночное время, было море машин, из пяти четыре – военные, в колоннах, грузовики снабжения и подтягиваемая за бронечастями пехота, в основном из мобилизованных казаков. Машины стояли – видимо, впереди были проблемы. Пехота выглядела весело, с одной из машин, несмотря на ночь, жарила гитара, на другой играл магнитофон. Сильно пахло тяжелыми, солярными выхлопными газами.

До Брестской крепости прямого хода не было – оказалось, что следует выехать на мост, через реку Мухавец, а там ждет катер, один из тех, что были мобилизованы для нужд военного ведомства. Катер ходил до самой крепости, внутри крепостного вала был причал. И по этой дороге – до моста – тоже были машины, только на сей раз они медленно, но двигались.

На причале графа Комаровского ожидал не кто иной, как то ли помощник, то ли адъютант самого Раевского аж в генеральской форме, причем парадной, а не полевой. На фоне не слишком-то презентабельной обстановки крепости выглядело это дико.

– Поручик лейб-гвардии Польского Гусарского полка Комаровский? – спросил генерал, глядя на него так, как будто он был в чем-то виноват.

– Так точно.

– Извольте следовать за мной.

Пройдя коридором одного из крепостных зданий, они вошли в комнату, где была сложена... военная форма! Самая разная!

– Извольте привести себя в порядок, поручик, и подготовиться к аудиенции. Гражданское можете оставить здесь, заберут.

Форма и в самом деле была самая разная – как специально.

– Э... господин генерал, я не вижу тут формы моего полка.

– Господин поручик, не до этикета! – раздраженно произнес генерал. – Это для офицеров, прибывающих с передовой в ненадлежащем виде. Извольте выбрать себе форму любого гвардейского полка, соответствующую вашему чину и росту. Времени нет совсем.

Поручик молча стоял и смотрел на генерала. Форму чужого полка надевать не следовало, и оба они это знали.

– Всесвятой Господь! Если желаете предстать перед господином министром в таком виде – извольте! Приведите себя хоть в какой-то порядок, вон там есть щетка и кельнская вода!

Кельнская вода, eau de cologne, – но ни одной нормальной марки, приличествующей лейб-гвардейскому офицеру и потомственному дворянину, представлено в числе имеющихся не было. Все как на подбор – с резким и навязчивым запахом, долженствующим заглушить окопную вонь и амбре от спиртного. Потому граф Комаровский решил воспользоваться самым слабым из всех, и то в минимальной степени. Увы, на косметические процедуры за последнее время времени у него не оставалось.

Генерал-фельмаршал граф Константин Раевский оказался иным, нежели его изображали на портретах, – намного старше, с совершенно седыми бакенбардами, с неухоженными, длинными седыми волосами, находящимися в совершеннейшем беспорядке. Он сидел в большой, с голыми каменными стенами комнате, небрежно, по-кавалерийски накинув на плечи мундир, и пил горячий чай из вместительной керамической кружки. Перед ним на бильярдном столе размещалась карта, с одной стороны придавленная, как и положено, свинцовыми грузиками в форме гробов, а с другой – небрежно положенным на край карты длинноствольным «маузером». Чуть в стороне был еще один стол, с бутылками шампанского «Кристалл-Роедер», очень дорогой маркой, которую подавали к столу в Зимнем и которую предпочитали офицеры большинства гвардейских полков, бутылок было ни много ни мало целых семь. У стола сидел усатый чернявый мужчина средних лет, в штатском, там же был выключенный ноутбук.

Будь это в другое время и при других обстоятельствах, граф Ежи чувствовал бы смущенность, растерянность от того, что его изволил вызвать к себе сам военный министр. Кто он, поручик пусть и лейб-гвардии, с далеко не лучшей репутацией, и кто его пригласил – министр и родственник Государя. Но за прошедшее время он такого навидался... что ему уже было все равно.

– Ваше Высокопревосходительство, господин министр, поручик лейб-гвардии Польского Гусарского полка, граф Ежи Комаровский по вашему приказанию явился! – по полной форме представился он, потому что не знал, как себя вести в присутствии высокой особы, тем более будучи одетым столь неподобающим образом.

Фельдмаршал с шумом втянул из кружки последние остатки чая, потом тяжело поднялся, протопал куда-то в глубь комнаты, в темноту – и вернулся с бутылкой «Шустовской», поставил ее прямо поверх карты. Штатский подсуетился, поставил два стакана, потом, повинуясь взгляду министра, достал еще один. Министр разбулькал драгоценную влагу – себе прямо в кружку, потом по стаканам. Подозвал графа Ежи, третий стакан отставил далеко в сторону, за пределы карты.

Мертвым... Старая традиция, возникла она в период Второй Отечественной: собираясь после боя, офицеры и нижние чины всегда наливали на один стакан больше, чем присутствовало людей. Такова война.

Хватили – шустовская всегда пилась довольно тяжело, забористо, не то что смирновка. Хватило по голове мягко, но сильно, слезы навернулись на глаза – министр пил армейскую, шестидесятиградусную. Осушив кружку до дна, министр со стуком поставил ее туда, где кроваво краснела на карте Варшава.

– Бес бы разорвал... – с ненавистью произнес старый министр, глядя то ли на карту, то ли на кружку, – ну, не живется людям спокойно.

Раевский убрал кружку с карты, и на том месте, где она стояла, появился прозрачный круг – он примерно соответствовал позициям, на которые должна была выйти русская армия при окружении Варшавы. Штурм города планировался только в самом крайнем случае – рассчитывали уговорить его защитников сдаться.