Во время этой сбивчивой и путаной речи Козловский внимательно и серьезно смотрел прямо в глаза астронома.

— Вы хорошо сделали, что пришли ко мне, — сказал он. — Я ждал вас. Я не устал, а нарочно ушел, чтобы дать вам возможность прийти ко мне. Говорите! Здесь нас никто не услышит.

— Вы ждали меня? Значит, вы тоже заметили?

— Я заметил ваше волнение, и этого для меня достаточно.

— Это очень странный случай. И совершенно непонятный. Они должны были знать… Впрочем, этот очень похож на него…

— Дорогой Семен Борисович! — сказал Козловский. — Перестаньте говорить загадками.

— Да очень просто. — Голос Штерна внезапно окреп. — Этот О’Келли совсем не О’Келли.

— То есть как? — Козловский не ожидал такого оборота.

— А вот так! Он, может быть, действительно носит фамилию О’Келли, но он не директор Кембриджской обсерватории, не тот О’Келли, о котором нас предупреждали. Чарльза О’Келли я хорошо знаю. Этот человек очень похож на него, но это не он.

— Вы в этом уверены? — тихо спросил Козловский.

Штерн вдруг рассердился.

— Ну что глупости говорить! Извините! — спохватился он. — Конечно уверен. Они, вероятно, думают, что я от старости совсем одурел. У меня есть портрет Чарльза О’Келли, и я встречался с ним лично.

Его рука опять задрожала.

— Но что это может значить, Николай Николаевич? Зачем этот обман? Что нужно тут этому человеку? Неужели правда, что они хотят причинить зло кораблю и его экипажу? Недавно я сам говорил об этом Куприянову, а вот теперь спрашиваю вас.

— Говорить о возможности зла, — сказал Козловский, — это одно, а столкнуться с ним лицом к лицу — это другое. Я понимаю вас, Семен Борисович, и уважаю за ваше волнение. Этим О’Келли я займусь. Прошу вас никому не говорить ни слова, ни одному человеку, даже президенту или Куприянову. Это исключительно важно. Держитесь с О’Келли так, как будто вы ничего не заметили.

Штерн молча пожал руку Козловского и вышел из палатки.

По его уходе секретарь обкома немедленно отправился к Артемьеву и рассказал ему всё.

— Если Дюпон и О’Келли те люди, которых мы опасаемся, — ответил полковник, — то они уже не опасны. Но я боюсь, что это только разведка. Во всяком случае, ясно, что наши подозрения имеют основание. Кто-то хочет помешать нам. Это несомненно. Но в чем заключается план врага? Вот что надо разгадать во что бы то ни стало.

День пятнадцатого августа выдался на редкость хорошим. Рано утром прошел небольшой дождь, но к восьми часам небо совершенно очистилось и омытая от пыли земля нежилась под жаркими лучами солнца. Палатки лагеря быстро просохли и казались особенно чистыми и нарядными. Листья берез еще блестели влажным блеском и тоже казались нарядными. Словно сама природа хотела принять участие в празднике.

Наступил решающий день. Его с волнением и трепетом ждало все население земного шара. Если световой разговор третьего августа был правильно понят, то именно сегодня экипаж космического корабля должен был, наконец, показаться людям.

Специально приехавший из Москвы радиокомментатор с помощью радистов лагеря налаживал и испытывал переносный микрофон, готовясь к репортажу. Его рассказ о встрече будет транслироваться по всей Земле. Корреспонденты с особым вниманием проверяли кино- и фотоаппараты.

Никто не знал часа, в котором произойдет долгожданное событие. Люди торопились. В лагере ожидали выхода экипажа в полдень. Это мнение было высказано Штерном и казалось наиболее правильным. В составе гостей безусловно были астрономы, и за прошедшие девятнадцать дней они должны были определить время прохождения солнца через меридиан данного места. Они не могли не понимать, что им готовится торжественная встреча и, не имея возможности договориться о времени, логически должны были остановиться на полдне.

Церемониал встречи послужил предметом долгих и горячих споров. Не только обычаи, но даже восприятие гостей были совершенно неизвестны. Как сделать, чтобы они поняли смысл встречи? Известна ли им, например, музыка? Нашлись горячие головы, придумавшие сложный церемониал с живыми картинами, пантомимами и даже танцами — чуть ли не целое цирковое представление. Кто-то вполне серьезно предложил обсудить, надо ли поднести гостям хлеб-соль по русскому обычаю. В конце концов было решено не мудрить, а встретить так, как обычно встречают на Земле гостей другой страны.