Шрифт:
Дипольд задумался. Согласиться? Не согласиться?
Мартин продолжал:
– В общем, просто так здесь умереть не дадут никому. Умирающего или слишком ослабевшего добьют пренепременно. И раненого, и искалеченного тоже добьют – на всякий случай. Да вы и сами видели, ваша светлость, что случилось с Сипатым.
Дипольд видел.
– Что еще карается мастераторией?
– Самоубийство.
– Как это?!
– А все так же: наложит какой-нибудь бедолага на себя руки – и всю клеть гонят к Лебиусу. Так что друг за другом в общих клетках присмотр постоянный. Захочешь сам свести счеты с жизнью – не получится. Помощники обязательно сыщутся. Еще за каннибализм тоже спрос со всей камеры…
– Неужто и до такого доходит? – поразился Дипольд.
– Бывает. Редко, но случается. Я говорил ведь, в общих клетках жизнь несытная, а люди там – что звери. От жажды-то здесь не умирают – даже если воду не дадут, на стенах влага от испарений постоянно скапливается. Ее слизывают с камня, тем и обходятся. А вот голод… От голода порой и рассудка лишаются.
– Вкусить человеческого мяса – преступление перед Господом, – покачал головой пфальцграф.
– Как и самоубийство, – согласился Мартин. – Только тут другие правила, ваша светлость. Сожрать кусок человечины – преступление против собственности господина маркграфа. Сипатый вам правду говорил: здешние узники – вечная собственность Альфреда Оберландского. И при жизни, и после смерти. А портить маркграфское добро не дозволено никому. Убивать – это пожалуйста, это сколько угодно. Убивать можно и руками, и ногами, и зубами, если у кого остались. Но пожирать убитого – не смей. Трупу найдут более подходящее применение в магилабор-зале.
– Странные порядки… Страшные…
– Не мы их устанавливали, – пожал плечами Мартин. – И, подозреваю, не его светлость господин маркграф даже. Скорее уж мастер Лебиус.
– Зачем?
Снова плечи Мартина дернулись вверх-вниз.
– Истинные помыслы темного магиера неведомы никому. Могу сказать лишь, что рано или поздно в общей клетке остается только один узник – как паук, пожравший прочих пауков в закрытом кувшине. Один, переживший все убийства и собственноручно расправившийся с последним соперником. Трупы из камер уносят по мере надобности. Выжившего тоже в конце концов уводят. Куда, для чего – бог весть. Скорее всего, опять-таки к мастеру Лебиусу – куда ж еще. Для каких-нибудь особо изощренных магиерских экспериментов. Уж очень все здесь происходящее напоминает отбор смертью.
– Отбор смертью?
Странное сочетание…
– Ну да. А в освободившуюся клетку потом сажают других узников. И – все по новой.
Дипольд тряхнул головой:
– Поубивали бы уж лучше эти, в общих клетках, друг друга сразу, с самого начала, – и дело с концом! Все ж мучиться меньше.
– В иных клетях такое случается. Но редко. Обычно узники тянут. Столько тянут, сколько возможно. До конца. До самого.
– А чего тянуть-то?
– Так жить все равно хочется, ваша светлость.
– Разве ж это жизнь?
– Для кого как. Человек привыкает даже к такой малости. – Мартин кивнул в непроглядный мрак общих клеток. – И терять ее не спешит.
– Значит, не человек он – скотина.
Мартин спорить не стал. То ли побоялся. То ли был полностью согласен с пфальцграфом.
Некоторое время они молчали, прислушиваясь к разноголосому гомону вокруг.
– Погоди-ка, а ведь здесь совсем нет женщин, – вдруг понял Дипольд.
– Ни одной, – подтвердил Мартин.
– Их что, держат в особом подземелье?
– Может быть. А может, и нет. Вообще-то животворящую женскую утробу Лебиус тоже использует в черных магиерских опытах. Уж не спрашивайте как, ваша светлость. Один раз я такое видел… Жуткое, скажу вам, зрелище…
В голове Дипольда промелькнул образ Герды-Без-Изъяна. Неужто и первую красавицу Нидербурга ожидает та же участь? Бывшую красавицу…
Дипольд вздохнул. Сменил тему:
– Ладно, Мартин, а теперь, будь любезен, расскажи-ка мне все, что ты знаешь о големах.
– Ваша светлость, да откуда ж мне о них зна… А-а-а!
От неожиданного – резкого и сильного – рывка цепи, вживленной в кость, ноги Мартина дернулись к клетке пфальцграфа, а сам узник, вскрикнув, повалился на спину. На язвах, в глубоких кратерообразных ранах появилась свежая сукровица. Крепкие звенья, выходившие из распухшей плоти, заблестели влагой, отнюдь не предназначавшейся для смазки ржавого металла.
Вообще-то Дипольд мог бы дернуть эту цепь, пропущенную меж разделительной решеткой двух клеток, и посильнее, мог бы, наверное, и вовсе вырвать оживленные с железом кости из изуродованных конечностей. Однако для начала пфальцграф решил ограничиться малым.
– Ваша светлость! Ваша светлость! Ваша све-е-етлость! – умоляюще зачастил перепуганный Мартин-мастер.
Темнота вокруг вмиг ожила, загалдела:
– Давай, светлость!
– Ноги ему, как руку Сипатому!
– Об решетку!
– И цепью – по вареной морде!
Дипольд выкриков из мрака не слышал. Дипольд смотрел в уродливое, кривившееся от боли и страха лицо. Один глаз выпучен в ужасе. Другой – на «вареной» половине – смотрит все так же бесстрастно.
– Ты не можешь ничего не знать о големах, Мартин, – тихо, спокойно и внушительно произнес Дипольд, не выпуская из рук цепи соседа. – Раз уж сам участвовал в их создании, хоть что-то знать о них ты должен.