Мы едем по узким улочкам городка, цокот от лошадиных копыт падает на стены домов и оттуда возвращается к нам. Мы находимся в городе князя Пюклера, того самого, который некогда с шестью белыми оленями прогуливался в Берлине по Унтер-ден-Линден, который некогда на спор в карете, запряженной четверкой, не разбирая дороги, заехал в пользующееся страшной славой Чертово ущелье, что под Мускау.

Мы приближаемся к ярмарочной площади, и солнце уже поднялось высоко, и огоньки возле множества цыганских кибиток становятся бледно-красными, бесцветными и серыми, а потом лишь голубые струйки дыма, поднимаясь кверху, свидетельствуют о том, что когда-то здесь горели костры.

Конское ржанье взлетает к утреннему небу, там его подхватывает ветер и разносит по городу. Лошадей распрягают, поят, кормят. Приходят маклеры, шныряют вокруг наших лошадей, пытаются выспросить меня. Но от меня им толку мало: я разглядываю жизнь в цыганском таборе, гляжу и не могу наглядеться. Я убежал бы к любой цыганской девчонке, которая поманит меня рукой, но дедушка крепко меня держит.

Мы сидим на скамьях за столами из буковых досок и едим свои дорожные припасы. Мужчины идут к распивочному ларьку и выпивают по рюмочке, и мне тоже приходится первый раз в жизни выпить глоток водки. Дедушка хочет, чтобы я согрелся. Водка — все равно как огонек в жидком виде — начинает переливаться у меня в крови.

Да, я забыл сказать, что для этой поездки мы позаимствовали у Ленигка его коня. Вороной дотащил нашу телегу до Мускау, а мерин трусил сзади. Запряги мы нашего мерина, мы бы раньше полудня на ярмарку не поспели.

Дедушка решает: в ходе продажи у каждого из нас будет своя роль. Продавать и торговаться — это он берет на себя, но когда он заведет разговор с серьезным покупателем, должен подойти мой отец, словно посторонний человек, спросить, сколько хочет дедушка за такого красавца, и вынуть свой кошелек. Я тоже в жизни не видел ни дедушку, ни отца, но по тайному знаку я должен случайнопройти мимо, ведя на поводу ленигковского Воронка.

Наш мерин, наша конфетка, наш каштанчик, уже стоит в плотном кольце маклеров и покупателей. Дедушка треплет его по холке, скармливает ему кусок черствого хлеба и вообще играет роль владельца. Один из желающих хватает мерина за хвост и дергает.

— Не дергай зазря, ногу он все едино не подымет, — говорит дедушка.

— Сколько ты хочешь за этого доходягу?

Дедушка поднимает руку, выставив к небу все пальцы, — пятьсот марок.

— Да ты никак спятимши! — говорит покупатель.

— Ежели ты знаешь, что я спятимши, чего ты ко мне лезешь?

Появляется другой покупатель, малоземельный крестьянин, которому нужна исправная лошадь для весенних работ. Он обходит нашего мерина вокруг.

— Знатная коняга, — говорит он, — а в упряжке небось не потянет.

— Твоя правда, — соглашается дедушка. — Мы его досель на телеге везли.

Торговцы не должны пугаться, если к их речам ненароком примешивается доля правды. Они должны бесстрашно гнуть свою линию. Восемь лазутчиков, маклеров и потенциальных покупателей дедушка спроваживает таким манером, пока не приходит тот человек, которого он ждал, — цыганский король. На его кибитке все блестит и сверкает, и сбруя его лошади точно так же блестит и сверкает. Люди говорят: серебро, чистое серебро, а то и вовсе золото, только посеребренное, чтоб в глаза поменьше бросалось.

Я не могу удержаться и заглядываю внутрь кибитки: там на тюфяке лежит седая старуха, кожа у нее на лице коричневая и морщинистая, платок у нее красный, как помидор, она курит трубку с длинным чубуком, тяжелые золотые серьги оттягивают книзу мочки ее ушей. Люди говорят: это мать цыганского короля сторожит золотой клад, что лежит у нее под тюфяком.

На самом короле яркий клетчатый пиджак, а под пиджаком белый, ослепительно белый жилет. Толстый живот обтянут золотой цепочкой, на золотой цепочке болтается серебряный компас, посеребренная пуля, позолоченный кабаний клык и серебряный колокольчик.

Каждый человек, которому встретится цыганский король, такой пестрый и звонкий, сперва непременно поглядит ему на живот и только потом — в лицо. Лицо короля с черными вислыми усами наполовину затенено широкими полями его шляпы. Светлые брюки короля украшены сальными пятнами, штанины упрятаны в голенища винно-красных сапог.

Цыганский король правой рукой обнимает дедушку за плечи:

— Паппаша, мы с тобой обтяпаем неплохое дельце. Ты мне, паппаша, прродаешь конягу, цап-царрап — и по ррукам.

Возле цыганского короля возникает бронзовое лицо девочки. Девочка смотрит на меня влажными черными глазами, и меня пронизывает дрожь, а рот от удивления открывается сам собой. Передо мной стоит она, смуглолицая принцесса из моей книги сказок: И когда крестьянский сын ее увидел, он воспылал к ней любовью и порешил стать могущественнее самого короля и начал подыскивать в своем уме могущественные слова, чтобы с их помощью одолеть короля…

Цыганский король шепотом спрашивает дедушку, сколько он хочет за мерина. Дедушка снова поднимает руку и показывает пять растопыренных пальцев — пятьсот марок.