Каждый год в июне босдомская безземельная беднота перебирается поближе к рекам — заготавливать сено. Не слыхать больше визгливой брани матерей, не слыхать воркотни отцов. Некоторые косцы даже по вечерам не возвращаются домой, так и ночуют в стогах и, возбужденные ароматом свежего сена, плодят новых лоботрясов.

У Заступайтов в пору сенокоса не воцаряется та же тишина, что и в других домах. Старый мельник, который туговат на ухо, и старая мельничиха, у которой язык вышел из повиновения и все время что-то бубнит сам по себе, выясняют в подвальной кухне давние разногласия.

— Я небось из Иессена, из Иессена я, — бормочет поседелая мельничиха. — В Иессене картошка завсегда родилась эвон какая здоровая!

— Твоя правда, мелочь там росла, прям плюнуть не на что, — отвечает старый мельник.

— А тебе почем знать, — обижается мельничиха, — когда сам ты из Заброда?

— В Заброде тигерь был забродский, — парирует старый мельник.

— А в Иессене все одно знатная была картошка, — утверждает старуха. Разговор переходит в яростный спор, но не движется с места, покуда старуха не заснет, луща фасоль. Тогда старик уйдет к своему верстаку и начнет мастерить гроб. Всю жизнь он собственноручно изготавливал деревянные предметы, потребные в хозяйстве, включая деревянные башмаки на всю семью, так неужто ж ему на гроб тратиться?

На тихую пору сенокоса мельница целиком переходит в наше распоряжение. Поскольку Отто должен следить за выпечкой, Рихард, второй сын мельника, берет на себя мельницу. Рихард последний год ходит в школу. Ему тоже нравится, когда мы с восхищением глядим, как лихо он управляется. Он хочет переплюнуть своего братца Отто и показать нам такое, чего мы отродясь не видели, поэтому он останавливает мельницу и велит нам крепко привязать его к одному из крыльев. Мы привязываем его крепко-накрепко. Альфредко бежит на мельницу, он должен отвязать канат, который удерживает крылья, но у него маловато силенок, чтобы вытравливать потихоньку, и канат вырывается у него из рук. Ветряк быстро приходит в движение, чересчур быстро, привязанный Рихард начинает кричать, и мы все пугаемся до смерти. Рихард кричит всякий раз, когда оказывается внизу: «Остановите, остановите, меня счас вывернет, меня счас вывернет!» Мы предпочли бы удрать и спрятаться куда-нибудь подальше. В окошечко мельницы выглядывает мокрое от пота лицо Альфредко. «Слётайте за нашим Отто! Слётайте за Отто! Скорей!» — кричит он нам.

Отто бросает свою печь и руками в белых боксерских перчатках из теста останавливает мельницу.

Сколько раз я мечтал, раскинув руки, взмыть в воздух, как птица или как ангел; сколько раз я мечтал хоть на мгновение оказаться высоко наверху, там, где тебя никто не сможет обидеть, где тебя не настигнет ни ореховая трость Румпоша, ни родительская брань, даже голод или жажда, где у тебя только и есть дела, что вбирать в себя все видимое сверху, чтобы, спустившись на землю, рассказать обо всем увиденном остальным и тем пробудить их устремления. Но теперь я увидел, что, когда Рихард был совсем наверху,он висел вниз головой и не мог наслаждаться простором и видами и что его полет кончился жалобными воплями. Надо было привязать его к крылу вниз головой, тогда бы он, верно, смог наслаждаться вверху. О многом, очень о многом надо подумать, прежде чем отправляться в высотный полет. Да и кто позволит привязывать себя вниз головой только ради того, чтобы наслаждаться на высоте красивыми видами.

А потом выдалась ненастная осенняя ночь, и на мельнице был сам средний мельник, и пришла буря и уперлась головой и плечами в мельницу и обломала у нее два крыла. Крылья пролетели по воздуху примерно сто метров и приземлились среди пустоши. Вот это было Божье дыхание.Средний мельник только молился. А потом он рассказал, что по всей мельнице прошла дрожь, и треск, и хруст, и вихрь взмыл к небу и не опадал до тех пор, пока мельник не дочитал «Отче наш».

На другой день — полная благодать, голубая осенняя дымка висит над землей, стаи скворцов носятся над пустошью, а босдомцы идут поглядеть на улетевшие мельничные крылья, дома остаются только самые старые, они уже повидали такое на своем веку. «Это было тада, када был другой кайзер, не нонешний». До стариков, оказывается, еще не дошло, что теперь вообще нет никакого кайзера.

Учитель Румпош выводит класс на прогулку за двести метров от школы, к Мельничной горе. На примере улетевших крыльев он решил продемонстрировать нам мощь центробежной силы. Как и все отрицательное в мире, полет мельничных крыльев имеет свою положительную сторону. Не будь его, Румпошу, может, и в голову бы не пришло рассказывать нам про центробежную силу. С того дня, в какой бы точке земного шара мне ни привелось столкнуться с проявлениями центробежной силы, я могу многозначительно покачать головой и произнести следующее: «Да-да, как же, как же, центробежная сила», — повергая людей в изумление широтой своего образования.

Улетевшие крылья вносят неразбериху в общественную жизнь Босдома. Семейство мельников намерено обновить крылья лишь после зимы. Во всем Босдоме не найдется помещения достаточных размеров, чтобы в нем можно было изготовить новые крылья, даже полевой склад шахты Феликси тот слишком мал, а у мельников нет никакой охоты ковыряться в снегу.

Старый мельник прикусывает верхними зубами свою бороденку, потом широко разевает рот и горланит:

— Слабаки остались на свете, одни слабаки!

В былые времена он сам ладил крылья с двумя-тремя помощниками.

«Тогда были другие времена», — гласит ответ.

Уже и тогда все сваливали на времена, хотя менялись не времена, а люди.

Итак, ветряная мельница простоит в бездействии всю зиму и половину весны, не принося дохода. Средний мельник убежден, что этого не переживет. Правда, нужда ему, видит бог, не грозит, он кормит себя, своих сыновей и своих стариков, но его донимает ужасная бережливость, называемая также скупостью. Он, к примеру, никуда не выезжает без особого ведра, которое привязывает под телегой. Едва его лошадь насыплет кучку яблок, он останавливается и сгребает навоз в ведро. «А то лошадь без толку рассыпет все почем зря, если за ей не приглядеть».