Очень любил он и художественную литературу, знал наизусть целые страницы из поэм Пушкина, своего «шефа-опекуна», как он его шутливо называл, высоко ценил Чехова и Горького. Первого — «за мудрый и бичующий смех», а второго — «за гневную правду, могучую как море, как буря»… Так записал он у себя в гимназическом дневнике, когда был в седьмом классе. Преподаватель словесности Стратилатов — один из немногих передовых педагогов Верненской гимназии — успешно развивал у Миши литературный вкус, заложенный еще Свирчевским.

Но вообще с педагогами отношения у Миши Фрунзе были довольно сложные. Особо натянутыми были они с инспектором гимназии Бенько, преподававшим греческий и латинский языки.

Одного из товарищей Миши по классу, Константина Суконкина, Венько донимал обидным обращением:

— А ну-ка, душа Тряпичкин, то бишь Суконкин, проспрягай глагол «феро»…

Миша однажды не выдержал и подал едкую реплику:

— У Хлестакова взаймы взято…

Бенько опешил, не зная, как реагировать. Он невзлюбил после этого Мишу, но Миша, как выдающийся ученик, был неуязвим. Бенько смог расправиться только с Суконкиным: доконал его плохими отметками, заставил остаться на второй год и в связи с этим перевестись в другую гимназию — в Семипалатинск… Но теплая дружба и переписка у Миши с Суконкиным сохранились надолго.

Доктор Федор Владимирович Поярков тоже к этому времени переселился из Пишпека в Верный и состоял теперь председателем Семиреченского отделения Российского географического общества. По смете общества числилась некоторая сумма на краеведческие экскурсии.

Энтузиаст краеведения, Поярков, зная об интересе Миши Фрунзе и своего собственного сына Эраста к естествознанию, предложил им:

— После экзаменов отправляйтесь-ка на озеро Иссык-Куль и в прилегающие районы Тянь-Шаня. Соберете там ботанические и энтомологические коллекции, проведете наблюдения, сделаете нужные записи…

Миша и Эраст с восторгом подхватили эту мысль. Давно уже мечтал Миша Фрунзе побывать на знаменитом «Теплом море», чудесном соленоводном озере, тянущемся среди высоких гор Тянь-Шаня на двести с лишним километров с запада на восток, почти до самого подножия Хан-Тенгри, многоглавой горы на границе между Россией и Китаем.

Овеянный памятью Пржевальского, похороненного на его восточном берегу, этот большой «морской Иссык-Куль» был не чета другому, малому Иссык-Кулю — небольшому озеру, лежавшему неподалеку от Верного, хотя и оно славилось красотой.

К походу, кроме Миши и Эраста, примкнули еще двое одноклассников — Леонид Иванов и Драгутин Новак.

Привольно было на высоких заоблачных горах. Ястребы, соколы, орлы-кумаи, белоголовые грифы плавали в вышине. А под ногами то собирались, то расходились похожие на вату облака. Громадные синие ели лепились по склонам. В лесах — множество птиц и зверей. Луга — сплошной ковер. Красные, голубые, оранжевые, лиловые узоры цветов лежали на зеленых буйных травах. Быстрые горные ручьи и речки кишели верткой крупной форелью…

Молодые путешественники не только любовались красотами окружающей природы, но и вели между собой серьезные разговоры. Было лето 1903 года, они перешли уже в восьмой класс, их волновали вопросы о выборе жизненного пути, о мировоззрении.

Эраст Поярков стоял за узкую научную специализацию.

— Способности человека ограничены, как бы он ни преуспевал… — отрывисто, на отцовский манер, бросал он, вышагивая длинными ногами по раскаленной тропе. — А посему вывод естественный: чтобы чего-нибудь путного достигнуть, надо все свои способности посвятить определенному делу. Вот, например, зоология. Можно всю жизнь отдать не то что какому-нибудь зоологическому семейству, а далее просто одному-единстеенному виду, и все-таки мало окажется целой жизни…

Михаил, держа твердый размеренный шаг, спорил с Эрастом:

Можно, конечно, всю свою жизнь посвятить какой-нибудь амебе и ничем, кроме этого, не интересоваться… Но не значит ли это и самому уподобиться амебе?.. Где-то возле меня за окнами, за стенами будут страдать, бороться люди, рождая в муках новые формы общественного бытия, а я буду шепотом разговаривать со своей возлюбленной амебой, улыбаться ей тихой академической улыбкой, назначать ей свидания под микроскопом?.. Нет, я на это не способен…

Эраст кипятился.

— А я вот способен, да-да! — кричал он, размахивая сачком. — Разве такие естествоиспытатели, как Леббок, Фабр, Дарвин, меньше сделали для рождения новых форм общества, чем самые прославленные утописты и социологи? Пастер изучал одного микроба, а его имя благословляют миллионы…

— И все-таки Маркс и Чернышевский выше стоят в моих глазах… — настаивал Миша Фрунзе.

Неподалеку от Иссык-Куля молодые исследователи попали в тенистую, пышнотравную долину Киме- ни, небольшой горной речки, впадающей в Чу.