Тут моя польская кровь обратный ход отыграла. Отец был твердой католической веры, и я на разоренное кладбище спокойно смотреть не мог. Оно мне и теперь порой снится. Плюнул, перекрестился, да на первой же остановке как был, в коже и с маузером, бежал с их бронепоезда. И покатился на восток — до самого Забайкалья. А в итоге, как видите, прилепился к Семину, Григорию свет Михайловичу. И нисколько о том не жалею. До есаула вот дослужился.

— Н-да, биография, — сказал Агранцев. — Впрочем, ныне такие истории не в диковинку. Я вам свою как-нибудь расскажу, коли выйдет оказия. А пока, Олег Олегович, прошу извинить — спать хочу совершенно безбожно.

— А чай? — спросил Вербицкий. — Сейчас принесут. Где ж он там, бестия?.. — Есаул привстал, намереваясь поторопить дневального.

— Сделайте одолжение, распорядитесь чай позже доставить. С ног валюсь. Доктор, думаю, тоже.

— Я бы как раз почаевничал, — сказал Павел Романович.

В этот момент появился дневальный — в каждой руке две дымящихся оловянных кружки.

— Наконец-то, — сказал Вербицкий. — Ставь. За смертью тебя посылать.

— Вас, Олег Олегыч, адъютант просят пожаловать, — отозвался дневальный.

Вербицкий поднялся, взял планшет с картами.

— Прошу прощения, господа.

После его ухода ротмистр сразу же лег. А Павел Романович пил чай и смотрел в окно.

«Справедливый» не отличался от прочих блиндированных поездов: представлял он собой два отдельных эшелона — боевую часть и базу. На перегонах их вместе соединяли. Сейчас «Справедливый» тоже шел походным порядком: обычный паровоз-«овечка», за ним бронепаровоз с холодным котлом, поставленный вперед тендером, и два блиндированных вагона (то есть броневые платформы). Далее шли парочка классных пульманов (один офицерский, другой — канцелярия), вагон-кухня, конюшня, цейхгауз, вагон-мастерская и три жилые теплушки. Эти девять вагонов и составляли базу.

Вербицкий говорил, что прежде имелся еще и вагон-лазарет. Но его разбило в бою, а другой оборудовать не успели. А еще есаул сообщил (слегка при этом конфузясь), что злые языки из-за канцелярии прозвали «Справедливый» бумажным бронепоездом. А ведь без канцелярии и на войне хода нет: японцы (которые снабжают атамана боеприпасами) за каждый снаряд отчетности требуют!

— Впрочем, — сказал Вербицкий, — канцелярия — еще полбеды. Я за команду волнуюсь. Много молодых, необученных. Как бы в серьезном деле не подкачали. Вот тогда наш сухопутный дредноут и впрямь окажется чем-то вроде бумажного тигра…

Впрочем, анатомия и физиология этой крепости на колесах не слишком занимали Павла Романовича. Гораздо более волновало, где будет первая остановка. Паровозы, как известно, имеют сходство с верблюдами: способны пройти дальний путь без воды, но вовсе обходиться без нее не умеют. Вот и посмотрим, думал Дохтуров, не сыщется ли возможность пересесть на поезд, следующий в обратном направлении. Но даже если и нет, со «Справедливым» следует побыстрее расстаться. На это у Дохтурова имелся свой резон, вполне основательный.

Вид из окна то и дело заволакивало черным угольным дымом. «Овечка» испустила долгий гудок, от которого отчего-то сжалось сердце.

Павел Романович посмотрел в окно — небо окрасилось вечерним багрянцем. Пора бы ложиться. Но, несмотря на усталость, он чувствовал, что не уснет. Интересно, как там Анна Николаевна? Столько перенесла, а ни единой жалобы. Удивительная барышня.

Состав заметно прибавил ход, громче залязгали вагонные тележки на стыках. Интересно, для какой такой надобности позвал Вербицкого адъютант? (От Агранцева Дохтуров знал, что на «Справедливом» адъютант — все равно что начальник штаба в строевой части.) Должно быть, что-то срочное.

— Отчего не ложитесь?

Павел Романович поднял взгляд — ротмистр тоже не спал. Лежал, опершись на локоть.

— Вот думаю, получится ли сойти, когда паровоз станет под кран.

— Может, получится, — равнодушно ответил Агранцев. — Да что толку?

— Намерены остаться на «Справедливом»?

— Не исключаю. От меня тут будет немало пользы. Наш романтический командир весьма нуждается в знающем человеке. Который сумел бы избавить его от юношеских химер.

— Осуждаете?

— Нет, — ответил Агранцев. — Я не против романтики, это весьма мило… В мирное время. А на войне романтические юноши не живут. И если наш Вербицкий цел, то исключительно благодаря природному своему везению. Однако все рано или поздно проходит.

Агранцев спустился вниз.

— А вы, доктор, не желаете присоединиться к атаману? — спросил он. — Знаю: прохвост. Но драться умеет. Без работы не останетесь, уверяю. Не все ж вам пользовать брюхатых мещанок.