Но дверь наконец открылась, и в полутемной прихожей показалось морщинистое лицо Джека Маккензи. Со своими запавшими глазами и поросшими седой щетиной щеками он смахивал на старого советского диссидента.

— Добрый вечер, папа, как ты?

Бывший полицейский пожал плечами, словно ответ представлялся ему очевидным, развернулся, не закрыв дверь, и, волоча ноги, направился обратно в гостиную.

— Когда все понимаешь, — пробормотал он, — то впадаешь в депрессию. Все оттого, что трезво смотришь на вещи.

Ари прикрыл за ним дверь.

С тех пор как на задании в него угодила пуля, Джек Маккензи страдал ранним слабоумием, и его речи, как правило, были совершенно бессвязны. По крайней мере, лишь редко удавалось проникнуть в их тайный смысл. Но сыну в конце концов удалось с этим свыкнуться: их с отцом объединяла крепкая любовь, обходившаяся без слов. Для общения им хватало взглядов и безграничной привязанности.

Впрочем, после истории с тетрадями Виллара из Онкура все несколько осложнилось. Ари открылась целая страница из прошлого отца, о которой он до тех пор ничего не знал. Джек оказался человеком куда более загадочным и неоднозначным, чем его сын мог себе представить. Бывало, что к Ари возвращались детские воспоминания, погребенные глубоко в памяти: всплывали смутные образы, какие-то странные люди, навещавшие его родителей, невнятные разговоры, целая лавина секретов, смысл которых в то время ускользнул от беззаботного подростка… Отец, слишком рано ставший инвалидом, так и не смог раскрыть ему все эти тайны. Ну а теперь уже слишком поздно.

Одно Ари знал наверняка: дело о тетрадях Виллара из Онкура попалось ему не случайно. Отец был с ним тесно связан. Какие-то ответы, возможно, все еще таились в затуманенных уголках его больного мозга.

Ари подошел к окну. Нечасто ему доводилось видеть эту квартиру в таком беспорядке. У отца был плохой период: к несчастью, такое случалось с ним все чаще и чаще. Скоро придется сообщить об этом персоналу, попросить получше присматривать за стариком.

— Скажи, папа, давно ты открывал окно? Здесь до того спертый воздух!

— Я называю это законной самообороной, — пояснил старик, усаживаясь в свое кресло.

— Хочешь, включу тебе телевизор? Пойду-ка я помою посуду.

— Нет, спасибо. Я больше себе не готовлю. Жрать дерьмо уже не модно.

Ари ласково погладил отца по голове и вышел в соседнюю комнату. Навещая отца, он мог хоть ненадолго забыть о собственном состоянии. Заботясь о старике, он невольно осознавал ничтожность собственных бед. Продолжалось это недолго, но такие минуты служили ему напоминанием, позволявшим не замыкаться в собственном горе.

Он перемыл сваленные в раковине приборы, прошелся губкой по пластиковой мебели, выкинул испорченные продукты, скопившиеся в холодильнике, затем вернулся в гостиную и уселся рядом с отцом. Это был устоявшийся ритуал, как и их прогулки. Но в последнее время, несмотря на летнее тепло, Джек больше не выражал желания пойти погулять.

— Как там твоя работа, Ари?

Аналитик не сумел скрыть удивления. Отец все реже бывал способен задавать осмысленные вопросы или поддерживать беседу.

— Я все еще на бюллетене, папа.

— Неужели? Ты — на бюллетене?

— Да. Ты же знаешь, я тебе уже сто раз говорил.

Старик поморщился, словно это сообщение его огорчило.

— А что с тобой? Ты не выглядишь больным.

— Ничего страшного.

Джек на мгновение замер с неуверенной гримасой на лице. Потом, нахмурившись, повернулся к сыну. Казалось, он играет какую-то роль.

— Ты думаешь, я впал в детство, Ари? Но ты ошибаешься, я безумный, а не слабоумный. Понимаешь разницу?

— Ты не безумный и не слабоумный, папа.

— Все дело в твоей продавщице книг, верно? Из-за нее ты больше не ходишь на работу? Как там зовут эту хорошенькую продавщицу?

— Да нет же, она тут ни при чем.

— Так как ее зовут? — настаивал старик.

— Лола.

— Вот видишь, все дело в ней.

— Папа.

Джек с довольной улыбкой устроился в кресле поудобнее.

— Ах, бедный мой Ари. Правда, это нелегко? А хуже всего то, что не заблуждаешься насчет вещей, от которых приходится отказываться. Как звать этого ведущего?

Старик указывал на темный экран телевизора.

— Там нет никакого ведущего, папа. Это твое отражение. Телевизор выключен.

— По-моему, ты чем-то обеспокоен, Ари.

— Пустяки. Мою квартиру перерыли… Мне кажется, это как-то связано с расследованием, которым я занимался несколько месяцев назад.

— Поль Казо умер.

Ари вздрогнул. Это имя болью отозвалось в его мозгу. С жуткого убийства Поля Казо и началось расследование дела о тетрадях Виллара из Онкура. Казо был самым старым другом Джека Маккензи, и оба они входили в тайную ложу компаньонов долга, призванную защищать пресловутые тетради. Тогда-то потрясенный Ари узнал, что его отец до несчастного случая вел двойную жизнь, полную тайн. Но больше ему ничего выяснить не удалось, так как все остальные члены ложи погибли, а Джек замкнулся в более-менее добровольном молчании своего преждевременного слабоумия. С тех пор как расследование было прекращено, старик впервые произнес имя, связанное с этим делом. Ари почувствовал, как учащенно забилось сердце.