Одни стонут, другие ищут утешения у бодрствующего собеседника. Дыхание смешалось, запахи соединились в общий смрад портянок, парши, коросты, ветров, нарывов и объедков, которые таскают в сумках про запас. Под гнетом мрака и беды угасла наконец и ненависть, их единственный компас в бурной пучине войны.

Заснул я внезапно.

После Мюнхенского соглашения, даже чуть пораньше, мимо Крагуевца и Кралева в сторону Печа и Черногории направлялась поездом студенческая экскурсия. Товарищи из отдела пропаганды партии отправили с экскурсией старый ротатор. Его тайком купили у кого-то, запаковали в сундук и передали проводнику, а тот запер его в отделении для инструментов. Полиция что-то унюхала, вероятно через продавца, но след потеряла, остались только подозрения. Шпики блокировали вагон. Шныряют на каждой станции, а в вагон войти и сделать обыск не решаются. Мы делаем вид, что ничего не замечаем и не узнаем их, — поем себе, кричим, рассказываем анекдоты, хохочем, просто животы надрываем, пляшем до обалдения, пьем, вьемся вокруг девушек, которые в конце концов начинают воображать, что все это делается ради них.

И вот сейчас мне приснилось это путешествие, но по-другому: ротатора нет, он не с нами, мы придумали трюк похитрее, отправили его другим поездом в противоположную сторону. У нас нет ничего, однако нужно сделать так, чтобы они об этом не знали, и привлекать как можно дольше их внимание к себе…

Я оказался вдруг на лугу. Оперся на руку и гляжу на город в долине. Домишки там сбились в кучу, толкают друг друга, откатываются в стороны на колесиках, которые скрыты под лестницами. Рука у меня мокрая, теплая — я, не желая того, раздавил ладонью какую-то болотную тварь. Она еще живая, шевелится. От моих пальцев несет отвратительным запахом теплых внутренностей. Содрогаясь от гадливости, я просыпаюсь и долго не могу сообразить, где нахожусь. Тесно, жестко, мы еще живые, колеса постукивают на стыках рельсов и приближают к рубежу, за которым нас не станет. Кругом забывшиеся во сне люди — они дышат, на что-то надеются, храпят. Рука у меня в самом деле мокрая, и солома под рукой мокрая. Зажигаю спичку и слышу собственный крик:

— Откуда здесь вода?

— Какая вода? — сонным голосом спрашивает Влахо.

— Да вот, солома мокрая!

— Спроси Бабича, а не меня. Это он пускает.

— Откуда пускает?

— Из собственного водопровода. Он ничего не может поделать. С тех пор как его избили, кран у него не завинчивается. Вытри соломой.

Вспоминаю с опозданием — давно уже все приходит на ум с опозданием, — что соседства Бабича избегают, потому как он распространяет вокруг себя смрад. Поднимаюсь, отыскиваю местечко, чтобы лечь, и вытираю ладонь сухой соломой. Впрочем, не все ли равно — всюду гадко, и всюду одна и та же материя, превращающаяся из неорганической в органическую, и обратно. Очищение и единственная земная правда — смерть, а ее-то мы как раз и боимся и позорим себя из страха расстаться с грязью, замаскированной сотней личин и обликов.

Хуже всего то, что пропал сон, а бессонница — время раскаяния: почему я не сделал так, чтобы меня убили прошлым летом! Была такая возможность. Оставалось сделать совсем немного — убить Миркетича или другого такого же гада, и они бы постарались подстрелить меня из засады, быстро, без хлопот и канители…

Недавний сон, верней, его отрывочные картины вертятся в памяти. Нет ротатора, он не с нами — говорю я себе. Это все равно что винтовка без бойка. Сейчас мы неопасные, покорные головы, взрывчатка без капсюля, но они еще не знают об этом. И хорошо, что не знают, — в их глазах мы еще что-то представляем, а это так и есть. Отблеск славы борющихся и погибших падает на нас и дает нам крупицу обманчивого достоинства, а мы тем временем опускаемся все ниже и ниже по ступеням унижения. Угаснет вскоре и тот отблеск, и останется тьма, и сквозь эту тьму поведут медведя на кладбище-рабство…

Лучше об этом не думать и вообще ни о чем не думать. А спать и умереть во сне. Уйти со света во сне, безболезненно и неприметно — единственное, как мне кажется, мудрое желание. Когда-нибудь люди осуществят это. Откроется простор для лесов, неведомых трав, царства растений. В их густых зеленых зарослях настудит мир и покой, сгинет, пусть на время, страх и боль.

Неожиданно я оказываюсь в толчее и давке, кто-то немилосердно двинул меня локтем. Просыпаюсь в такой тесноте, где для размышлений места не остается, можно только сжаться в три погибели и скулить. Сквозь скулеж слышу старческий голос:

— Дай бог тебе дома не видеть!

Неужто мы еще в Колашине?.. — удивляюсь я. Мы выходим из города, под конвоем, за нами танки, а перед нами вдова предателя-шпиона Шимуна и еще какая-то ведьма, мужа которой партизаны схоронили на собачьем кладбище, — обе размахивают руками и сыплют проклятья: «Дай бог вам дома не видеть!»

— Чтоб тебя черная напасть еще до утра задавила!

— Ты кого, старик, клянешь? — спрашиваю я.

— Тебя, кого же еще! Чтоб тебе зари не увидеть!

— Почему, старик?

— Насел на меня, точно медведь, чуть душу не выдавил.

— Не нарочно я, не буду больше. Сейчас отодвинусь.

— Дай бог матери тебе никогда не увидеть! — И толкает меня немощным кулаком.

— И не увижу, нет у меня матери, умерла. — И тут я теряю терпенье: — А если я тебя хвачу по лбу, ты, ей-богу, увидишь все звезды — и неизвестные, и те, которых вовсе нет!

— Дай боже, чтоб твой двор заглох и крыльцо травой поросло…

— Еще раз скажи: «дай боже», и я заткну тебе дыхало так, что душа из задницы выйдет. Ну… давай!

Он осознал наконец и умолк. Отодвигаюсь от него, чтоб не прикасаться и поскорей позабыть. Нет-нет и угораздит человека ошибиться и себя опозорить. Это меня как-то встряхнуло, но не разбудило, нет охоты просыпаться, а раз так, то какое уж это бодрствование! Не хочу ни жить, ни надеяться, даже мечтать — ничего, ничего не хочу. Без желаний человек неполноценен — потому ищу их, зову, а вместо них возникает мысль, похожая на угрозу: а что, если и смерть не последняя граница мучений? А только граница наших восприятий, стена нашей неспособности сознательно следить за дальнейшим процессом распада, который продолжается после предсмертных судорог, удушливого мрака, корчей и мучений — подобно тому, как чешется пятка деревянной ноги или болит удаленный зуб, — и наши возбужденные нервы пищат и скулят, спускаясь по ступеням жизни все ниже и ниже. В муках умирают члены тела, а потом члены их членов. Мы, в основном, уже мертвы для нашего движения, которое нас, как пасынков, списало без особого сожаления, придется еще поканителиться, когда со снисходительным сожалением нас будут поминать в числе жертв…